Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 52, 4]

Образ, который Бодлер приводит для объяснения своей теории короткого стихотворения, сонета в особенности, в письме Арману Фрассе от 18 февраля 1860 года, лучше любого другого описания намечает манеру Мериона изображать небо: «Сонету всё к лицу: и буффонада, и изысканность, и страсть, и мечта, и философское размышление. В нем есть красота тщательно обработанного металла или камня. Замечали ли Вы, что кусочек неба, увиденный сквозь подвальное оконце, или между двумя трубами, двумя скалами, или через аркаду и т. д., дает более глубокое ощущение бесконечности, чем широкая панорама, открывающаяся с вершины горы?» Ibid. P. 238–239 [1322].

[J 52, 5]

В этой связи – реплика Пинелли в очерке «О некоторых зарубежных карикатуристах»: «Мне хотелось бы, чтобы придумали неологизм, чтобы создали слово, в силу которого поблек бы такого рода шаблон – шаблон манеры и образа жизни, – который имеет место быть как в жизни, так и в творениях художников». Charles Baudelaire. Œuvres. II. P. 211 [1323].

[J 52, 6]

Отнюдь не всегда Бодлер с уверенностью использует понятие аллегории: «…это <…> аллегория <…> паука, который плетет свою паутину между удочкой и рукой этого рыболова, которая никогда не дрогнет, несмотря на его нетерпение». Ibid. P. 204 [1324].

[J 52a, 1]

Против утверждения «Гений проложит себе дорогу»: «Заметим, что в таланте Хогарта таится нечто холодное, терпкое, зловещее, отчего невольно сжимается сердце зрителя». Ibid. P. 203 [1325].

[J 52a, 2]

О Гаварни: «Как все литераторы, а он литератор, он отмечен печатью легкой испорченности». Ibid. P. 199 («О некоторых французских карикатуристах») [1326].

[J 52a, 3]

В очерке «О некоторых французских карикатуристах» о гравюре Домье на тему холеры: «Парижское небо, верное своей ироничной привычке в великих бедствиях и великих политических потрясениях, оно великолепно: белое, всё светится от зноя… Площадь предстает пустынный и обжигающей, более скорбной, чем многолюдная площадь, превращенная бунтом в пустыню». Ibid. P. 193 [1327].

[J 52a, 4]

В Le Globe от 15 марта 1830 года Дювержье д’Оранн пишет об «Утешениях» Сент-Бёва: «Нельзя утверждать, что Позилипп повлиял на Сент-Бёва так же сильно, как его Адский бульвар [1328]». Цит. по: Sainte-Beuve. Les consolations. P. 114 [1329].

[J 52a, 5]

Отзыв о «Жозефе Делорме» и «Утешениях» Фарси, июльского повстанца, павшего в бою вскоре после написания этих строк: «Либертинаж является поэтичным, когда речь идет не о мимолетном помутнении рассудка, не о постыдной исповеди, а о внутреннем порыве принципа страсти, о дерзновенной философии… Это состояние… мало подходит поэту, который всегда должен идти попросту, высоко подняв голову, которому необходимы энтузиазм и глубокая горечь страсти». Из рукописи, опубликованной Сент-Бёвом в разделе «Различные суждения и свидетельства об „Утешениях“». Ibid. P. 125.

[J 52a, 6]

Из критики, направленной Сент-Бёвом против Фарси: «Если толпа для него невыносима, обширное пространство угнетает его еще больше, что менее поэтично. Ему недостает гордости и размаха, чтобы возвыситься над всей этой природой, чтобы вслушаться в нее, постичь, передать в величественных зрелищах». Ibid. P. 125. «Он был прав», – добавляет Сент-Бёв к этому своему суждению (Р. 126).

[J 52a, 7]

Возможно, творчество Бодлера приобрело такую весомость – не только эстетическую, но и моральную – по той причине, что он не писал романов.

[J 52a, 8]

Душевные способности, отображенные в произведениях Бодлера, являются «напоминаниями» о человеке, подобно тому как средневековые аллегории напоминали о богах. «Бодлер, – писал как-то Клодель, – сосредоточился на единственном внутреннем переживании, еще доступном человеку девятнадцатого столетия: на угрызениях совести». Это, пожалуй, чересчур радужный взгляд на вещи. Из внутренних переживаний угрызения совести изжили себя так же, как и другие, прежде канонизированные, состояния. Remords [1330] у Бодлера – всего лишь воспоминание, как repentir [1331] или vertu [1332], espoir [1333] или даже angoisse [1334], которые были моментально изничтожены, как только уступили место morne incuriosité [1335].

[J 53, 1]

Когда после 1850 года Бодлер всецело отдался теории l’art pour l’art, он, только в сдержанной форме, отказался от того, от чего по собственной воле уже отказывался с того момента, как сделал аллегорию инструментом своей поэзии: от искусства как категории целостности бытия.

[J 53, 2]

Задумчивый мечтатель, чей взгляд испуганно падает на обломок в его руке, становится аллегористом.

[J 53, 3]

Если только представить, насколько Бодлер как поэт должен был блюсти собственные правила, следовать собственным прозрениям и табу, а с другой стороны, насколько регламентированы были задачи его поэтической деятельности, в нем начинаешь угадывать героический облик. Нет ни одной поэтической книги, в которой поэт как таковой не представал бы одновременно более свободным от тщеславия и в более мощном обличии, чем Бодлер. Причина постоянного сравнения с Данте, возможно, кроется именно здесь.

[J 53, 4]

Что с исключительной силой притягивало Бодлера в позднеримской литературе, особенно в Лукане, так это, вероятно, свойственное ей аллегорическое использование имен богов. Об этом пишет Узенер [1336].

[J 53, 5]

Описание мерзостей у Лукана: фессалийская колдунья Эрихто, осквернение мертвых (Bellum civile, V, 507–569 [1337]), осквернение головы Помпея (VIII, 663–691), Медуза (IX, 624–653).

[J 53, 6]

Le coucher du soleil romantique [1338] – пейзаж как аллегория.

[J 53, 7]

Античность и христианство определяют историческое оснащение аллегорического воззрения; они воплощают стойкие рудименты первого аллегорического опыта – раннесредневекового. «Аллегорическое воззрение ведет свои истоки от прения отягощенной виной природы, утвержденной христианством, с более чистой natura deorum, воплощавшейся в пантеоне. По мере того как с Ренессансом происходило воскрешение язычества, а с контрреформацией – христианства, аллегория, будучи формой их взаимодействия, также не могла не пройти обновления» [1339]. Walter Benjamin. Ursprung des deutschen Trauerspiels. S. 226 [1340]. В случае Бодлера суть дела прояснится, если мы изменим формулу на противоположную. Аллегорический опыт был для него первичным; можно сказать, что он не заимствовал из античности и христианства больше, чем ему было нужно, чтобы воплотить этот первичный опыт – имевший субстрат sui generis – в своей поэзии.

[J 53a, 1]

Страсть Бодлера к кораблям или к заводным игрушкам, возможно, является лишь еще одним выражением той неприглядности, в которой предстал перед ним органический мир. Здесь явно чувствуется садистское вдохновение.

[J 53a, 2]

«Все мелодрамные нечестивцы, проклятые, окаянные пребывают в чистой ортодоксии смеха… Смех является сатанинским, стало быть, глубоко человечным». Charles Baudelaire. Œuvres. II. Р. 171 [1341].

[J 53 a, 3]

Именно шок позволяет утопающему подняться из глубин. Средневековые легенды называют «усмешкой ада» типичное переживание шока человеком, чье стремление к большему, чем человеческая мудрость, привело к магии. «…В этом хохоте преодолевается онемение материи. Именно в нем материя в чрезвычайно эксцентричном притворстве экзальтированно причащается духа. Она становится настолько духовной, что далеко превосходит язык. Всё выше и выше стремится она и разражается гулким смехом» [1342]. Walter Benjamin. Ursprung des deutschen Trauerspiels. S. 227 [1343]. Именно этот пронзительный смех был не только свойственен Бодлеру; он звучал в его ушах и заставлял его глубоко задуматься.

[J 53a, 4]

Смех – это распавшаяся