Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[J 46a, 10]

«По мере того как человек идет по жизни <…>, то, что в свете принято называть красотой, теряет свое значение… С этого момента красота является лишь обещанием счастья… Прекрасное станет формой, которая более всего гарантирует доброту, верность присяге, лояльность в исполнении контракта, утонченность в понимании отношений» (p. 424). И далее со ссылкой на «Школу язычников», в которой это наблюдение вошло в примечания: «К каким эффективным средствам я мог бы прибегнуть, чтобы убедить молодого вертопраха, что к непреодолимой симпатии, которую я питаю к постаревшим женщинам, этим созданиям, которые столько страдали из-за своих любовников, мужей, детей, равно как по своей вине, не примешивается даже тени сексуального влечения?» Charles Baudelaire. Œuvres complètes. II. P [1275].

[J 47, 1]

«Вот уже какое-то время <…> мне кажется, что меня преследует дурной сон, в котором я кувыркаюсь в пустоте и на меня налетают различные идолы – деревянные, железные, золотые и серебряные, они падают вместе со мной, колотят меня, разбивают мне голову, ломают ребра». Ibid. P. 420–421 [1276]. Ср. анекдот о Бодлере и мексиканском идоле [1277].

[J 47, 2]

На закате Второй империи, когда режим ослабил давление, теория l’art pour l’art утратила свой престиж.

[J 47, 3]

Из очерка о Гисе видно, что этот художник мало чем так очаровал Бодлера, как своей трактовкой фона, схожей с решением театрального задника. Но поскольку эти картины, в отличие от декораций, рассматриваются вблизи, зритель лишен магии дали, хотя и в состоянии понять ее. Взгляд, устремленный Бодлером вдаль – здесь и в других произведениях, – отличает и его очерк о Гисе. Бодлер запечатлевает образ одалиски: «Она устремляет взгляд к горизонту, будто хищное животное; та же потерянность, та же беспечная рассеянность, но также, временами, та же сосредоточенность внимания». Ibid. P. 359 [1278].

[J 47, 4]

Бодлер говорит в «Гэаутонтиморуменос» [1279] о своем пронзительном голосе.

[J 47, 5]

Важно отметить стремление Бодлера овладеть взглядом, в котором магия дали утрачена. Сюда же: мое определение ауры как дали взгляда, пробуждающегося в разглядываемом.

[J 47, 6]

Взгляд, в котором магия дали исчезает: «Погрузи свои глаза в глаза застывшие / Сатиресс или Никс» [1280].

[J 47a, 1]

К замыслу так и не написанной поэмы в прозе относится пьеса «Конец света». Ее тематика угадывается в следующем фрагменте «Фейерверков»: «Приближается конец света. Единственная причина, из-за которой наш мир мог бы сохраниться, – в том, что он существует. Причина явно недостаточная, если сравнить ее с теми, что говорят об обратном, в особенности со следующей: „Что миру этому осталось делать под небесами?“ – Ибо, даже если предположить, что он продолжит свое материальное существование, будет ли это существование достойно своего имени и исторического словаря? <…> Я не хочу сказать, что мир будет сведен к жалким трюкам и беспорядочной буффонаде южноамериканских республик… Что до меня, кто порой ощущает в себе смехотворность пророка, то я сознаю, что мне никогда не обрести милосердия врача. Затерявшись в этом омерзительном мире, затоптанный толпами, измученный, я не вижу позади себя, во глубине годов, ничего, кроме утраченных иллюзий и горечи, впереди – лишь бурю, которая не принесет ничего нового… Думаю, что меня несет к тому, что знающие люди называют несущественным отступлением. Так или иначе, оставлю эти страницы – потому что хочу зафиксировать дату своего гнева». Charles Baudelaire. Œuvres complètes. II. Р. 639, 641–642 [1281]. – В рукописи вместо последнего слова – «гнев» – другой вариант: «грусть».

[J 47a, 2]

Во фрагменте «Приближается конец света» («Фейерверк», XV) предстает, переплетаясь с апокалиптическими видениями, исполненная жуткой горечи критика общества Второй империи. (Она отчасти перекликается с идеей «последнего человека» у Ницше.) В этой критике угадывается что-то пророческое. Речь идет о грядущем обществе: «Механика нас настолько американизировала, прогресс настолько атрофировал в нас всякую духовную способность, что среди кровожадных, кощунственных или противоестественных мечтаний утопистов ничто не сможет сравниться с положительными результатами этого прогресса… Надобно ли говорить, что та малость, что останется от политики, будет биться в объятьях всеобщей животности и что правители будут вынуждены, чтобы удержаться у власти и плодить призраков порядка, прибегать к таким средствам, от которых содрогнется наша человечность <…>? Charles Baudelaire. Œuvres complètes. P. 640–641.

[J 47a, 3]

«В сущности, перед лицом истории и перед лицом французского народа главная заслуга Наполеона III заключается в том, что он доказал, что первый встречный, завладев телеграфом и государственным книгопечатанием, может управлять великой державой». Ibid. P. 655 [1282].

[J 48, 1]

«Чувство одиночества – с детства. Несмотря на семью и, главное, среди товарищей – чувство навеки одинокой судьбы». Ibid. P. 645 [1283].

[J 48, 2]

«Истина, будучи многообразной, отнюдь не двойственна». Ibid. P. 63 [1284].

[J 48, 3]

«Аллегория – один из самых прекрасных жанров искусства». Ibid. P. 30 [1285].

[J 48, 4]

«Необходимо, чтобы воля была по-настоящему прекрасной и неизменно плодотворной способностью – тогда достаточно будет одной воли, чтобы придать некий отпечаток или даже неистовый стиль произведениям достойным, но второго плана… Зритель наслаждается усилием, глаз впитывает пот». Ibid. P. 23 [1286].

[J 48, 5]

«…Идея прогресса. Этот темный маяк, изобретение современного философизма, запатентованное без всякой гарантии Природой или Божеством, этот новомодный фонарь наводит мрак на все предметы познания; свобода испаряется, наказание исчезает». Ibid. P. 148 [1287].

[J 48, 6]

Зачастую глупость является украшением красоты, именно она придает глазам эту тусклую ясность почерневших прудов и этот маслянистый покой тропических морей». Ibid. P. 622. («Подборка утешительных максим о любви») [1288].

[J 48, 7]

«Общее и главное правило: в любви остерегайтесь луны и звезд, остерегайтесь Венеры Милосской». Ibid. P. 622 («Подборка утешительных максим о любви») [1289].

[J 48, 8]

Бодлер никогда не переставал настаивать на значимости содержания. Эпоха, в которую он жил, не позволяла ему сформулировать его так, чтобы его социальная позиция стала однозначно ясной. Напротив, там, где он пытался ее донести – в статьях о Дюпоне, – он терпел такую же неудачу, как и в теоретических эссе о христианстве. Тем не менее формулировка, которую он как-то записал в связи с последним («Много ли дадут в ломбарде за лиру?» [1290]), содержит весьма удачное выражение его стремления к искусству, способному постоять за себя перед обществом. Ibid. P. 422 («Школа язычников»).

[J 48, 9]

К аллегории: «Чего вы ожидаете от неба или от глупости публики? Приличного состояния, которое позволило бы воздвигнуть в ваших мансардах алтари во славу Приапа или Вакха?.. Я понимаю неистовства иконоборцев и мусульман в отношении изображений. Я принимаю угрызения совести святого Августина в отношении избытка удовольствия, что выпадает глазам». Ibid. P. 422, 433 («Школа язычников»).

[J 48a, 1]

Физиогномическому типу Бодлера свойственно усиливать поэтический жест за счет профессиональных уловок литератора. Он ведет себя подобно продажной девке, которая возгоняет свою физиогномику до сексуального объекта, или «любовницы», чтобы скрыть за всем этим чисто профессиональный интерес.

[J 48a, 2]

Если стихи «Обломков», по великолепному выражению Пруста, являются пенистыми гребнями в море бодлеровской поэзии, то стихи из «Парижских картин» образуют гавань-убежище. В этих стихотворениях не сыщешь отголосков революционных бурь,