Личины сексуальности - Палья Камилла

рака, содержащая облатки или святые мощи. Она похожа на «добротно сделанную урну» Донна, на стихотворение и в то же время на погребальную вазу с перемешанным прахом канонизированных любовников. Но у Блейка останки много горше. Мужчиной жертвуют, агнца влекут на бойню. Вагина — сексуальный жертвенник. Хрустальная шкатулка разрушает, миниатюризируя (снимая эрекцию). Она вмещает в себя иной мир и иную деву: «Вся прозрачная в лучах. / Их было три — одна в другой. / О сладкий, непонятный страх!» Микрокосм в поэзии Блейка опасен своим отделением от реальности и солипсизмом. Хрустальная шкатулка похожа на «стеклянный мир» Спенсера: одновременно зеркало и хрустальный шар. Округлившаяся в шар слеза из «Прощальной речи о слезах» Донна отражает и любимого, и «глобус» мира. В стихотворении Блейка мужчина вступает в зазеркалье сексуального антивещества. Его сладкий страх — мазохистское наслаждение властью женщины. Охотно продлевая время сексуального подчинения, мужчина создает свой собственный ад.

Хрустальная шкатулка требует от мужчины сладострастной добровольной капитуляции. Его самоутверждение разрушает иллюзию. Шкатулка распадается, и снова «ребенок плачет предо мной». И женщина «в слезах склоняется над ним». Шкатулка — дремотный Приют Блаженства Спенсера, на наших глазах внезапно уничтоженный горячим поклонником. Подобно эротическим идиллиям Китса «Ламия» и «La Belle Dame Sans Merci», стихотворение Блейка заканчивается холодным, досадным пробуждением. Стремление к недозволенному приводит к насильственному возвращению в одиночество внешнего мира. Первоначальная модель подобного поведения — изгнание Адама и Евы из Эдема. Так же строится и финал «Моби Дика»: попытка Ахава, загарпунив белого кита, пронзить сердце природы заканчивается катастрофой и безбрежной пустыней тишины. Стихотворение «Хрустальная шкатулка» о том, что понять природу невозможно. Каждая мать извергает из себя своего сына. Чем настойчивее он ищет ее в сексе, тем дальше она уходит от него. Демонически делящуюся натрое хозяйку шкатулки X. Блум помещает в «комнату кривых зеркал»4. Мне вспоминается кульминация «Леди из Шанхая» (1948) Орсона Уэллса: словно сирена лабиринта, Рита Хейуорт предстает в сбивающей с толку множественности, пока ее разъяренный преследователь не разбивает, как хрустальную шкатулку, зеркала в коридоре. Три девы в одной — зловещая ночная троица Гекаты. По мнению Блейка, любое увеличение в числе болезненно. Парадигма — единство. «Тройная улыбка» девы, как многочисленные руки Кали, — свидетельство природных метаморфоз. Но это и множество сексуальных личин, по мнению Блейка всегда притворных и лживых. Гибридные формы у Блейка — злой оптический обман, показывающий всю тщету самосозерцания. Дева из «Хрустальной шкатулки», как больная роза, переполнена сама собой. В отличие от Шекспира с его трансвестивными комедиями, Блейк не приемлет психического разнообразия, считая его симптомом болезни. Бог может сказать: «Плодитесь и размножайтесь», но Блейк говорит: «Размножайтесь, но не плодитесь».

Рассказчик «Хрустальной шкатулки» считает, что достиг половой зрелости. Но как только он пытается реализовать свои права взрослого человека, его изгоняют обратно в младенчество. И перед нами снова беспомощное дитя из начала «Странствия». Плачущая женщина — мать его рождения и скорбей. Последняя сцена «Хрустальной шкатулки» словно списана с «Грозы» (1505) Джорджоне: под грозовыми тучами нагая женщина кормит грудью младенца. Блейковский цикл заново разыгран в романе Д. Г. Лоуренса «Влюбленные женщины». Принудив Гудрун вступить с ним в связь, Гаральд, как ни странно, превращается в «дитя... у материнской груди»5. Возвращенный в тот же ландшафт, на фоне которого мы его видели в начале стихотворения, мужчина из «Хрустальной шкатулки» подвергается прискорбному повторному поглощению биологией, принявшей образ бледной и полуживой от родовых мук женщины. Сексуальное удовольствие, сексуальное мучение: для матери-приро-ды все едино.

Хрустальная шкатулка — разрушенный до основания храм секса; рассеявшиеся в пустыне верующие изгнаны из него. С точки зрения архитектуры блейковская шкатулка беспримерна.

На первобытных рисунках женские гениталии изображены откровенно и без прикрас. Религия плодородия воссоздает лобковые треугольники и полулунные борозды. Литература и искусство следуют средневековой традиции грота Венеры из сказаний о Тангейзере: mons veneris' похож на круглые земляные холмы. Изображение мужских гениталий на Западе тяготеет скорее к искусственным, а не естественным образам: мечи, копья, пушки, гермы и даже (у Мелвилла) дымоходы. Будь то амазонка или Гедда Габлер — любая женщина, отнимающая оружие у мужчины, приобретает черты гермафродита. Западная маскулинность ни во что не ставит женскую природу.

Фаллический тотем создан почти без труда и достаточно сильно впечатляет. Но как создать столь же достойную женскую сексуальную символику? Например, хотя Мелвилл и сочувствует женской участи, его «Ад для девиц» представляет собой тошнотворный круиз по физиологическим водопадам. Когда необходимо представить женщину причастной цивилизации, а не природе, ее символами становятся вторичные, а не первичные половые признаки. Как я уже отмечала, рассматривая египетское искусство, превращение женской груди из отвисшего вымени в изящный элемент женской красоты означает обретение женственности, становится знаком наступающей культуры. На исходе доисторической эпохи человечества именно грудь делается западным символом женского начала. Отметим, что хрустальная шкатулка Блейка представляет женские гениталии чрезвычайно искусной поделкой. Не так часто встретишь что-либо подобное. По любым эстетическим стандартам женские гениталии некрасивы. Я уже отмечала ранее, что на деле сама идея красоты — лишь спасительный побег от безобразия секса и природы. Женские гениталии представляют собой самый настоящий гротеск. Иначе говоря, это пещера или трещина в земле, вход в хтонические недра утробы. Итальянцы испытывают особую тягу к пещерам и неизменно создают их позади домов и церквей. Пещеры — часть нашего языческого наследия, наследственная память о культе земли. Женские гениталии вызывают внутреннюю дрожь либо отвращения, либо похоти — в зависимости от сексуальной ориентации наблюдателя. «Хрустальная шкатулка» показывает, как похоть становится отвращением. Золотые женские гениталии — произведение искусства, но здесь произведение искусства — зло. Радикальный пере

смотр традиционной иконографии вызван недоверием Блейка к обществу. С его точки зрения, литература и искусство лишь поощряют враждебные уловки любви; условности этикета не пускают на волю свободную энергию секса. Но намерению Блейка препятствует архетип. Заброшенный в сексуальное нутро шкатулки мужчина внезапно видит, откуда он вышел, и этот вид ужасает его. Приличные критики думают, будто теория секса Блейка противополагает и согласует цивилизацию и природу, — я решительно не согласна. Поэзия пишется и читается эмоциями, а не разумом. С точки зрения эмоций мир Блейка неуправляем.

Блейка и Лоуренса объединяет репутация сексуальных революционеров. Но и того и другого волнует угроза женского господства; их произведения подтверждают, а не опровергают факт этого господства. Блейк — наш величайший поэт сексуальной тревоги. Блум справедливо замечает, что в «Хрустальной шкатулке» «рассказчик, ищущий совершенно недостижимую завершенность сексуального опыта, обречен на бесконечные поражения»6. Пессимистический реализм Блума ближе