Личины сексуальности - Палья Камилла

экстериоризации, вдохновленного желанием сорвать покров тайны с женской воспроизводящей матрицы. Гигантизм кажется мужским свойством, как это проявилось в творчестве Микеланджело и Гете. Гигантизм в женщине — транссексуализация, трансмутация женского Я под действием мужской потенции. Латентное желание превратиться в мужчину обнаруживается в двух примерах женского гигантизма: Хитклифф у Эмили Бронте и размашисто мужская манера письма Розы Бонар в полотне «Лошадиная ярмарка».

Высшее желание Блейка — освободить секс от тиранической матери-природы. Один из моих основных тезисов: секс и роды происходят в жидкой сфере. Производя дискретные объекты, отвергающие свое происхождение, искусство бежит от текучести. Отвращение к этой предпосылке физической жизни, подвластной женщинам, вызвало необычную риторическую энергию и чудовищность утверждений Блейка. Я говорила, что греческий прекрасный мальчик — это освободившееся от природы воображение, но его свобода достигнута ценой отречения от секса, ценой целомудрия. Блейк стремится к свободе воображения, но прославляет эротизм, а воздержание считает извращением. Такое невозможно. Не может быть активной сексуальности без подчинения природе и текучести, материнской сфере. Блейку хочется видеть природу прикованной, а секс освобожденным. Секс — хтоническое начало, но художник и человек Блейк стремится к аполлоническому. До анализа символики пророческих книг Блейка его принято было считать «безумным». Очевидная ошибка. Впрочем, в больших поэмах присутствуют и истерия, и излишества, непонятные критикам. Искусство порождает потрясение, а не покой. Искусство всегда представляет собой отклонение от первичного опыта. Большие поэмы Блейка полны путаницы, пробелов и натяжек. Подобно древним монументам (портик кариатид), прошитым железными прутьями, их удерживает только сила воли. Причина непостижимой непонятности Блейка — его философская непоследовательность. Безнадежное, но героическое дело освобождения секса от природы — эпическая сага Запада.

Критика переводит поэзию Блейка на язык морали и не знает, как понимать эту поэзию. Например, Блум представляет Блейка миролюбивым противником войны. Но пророческая поэзия Блейка суть война, насилие, ужас. Его большие поэмы кипят от враждебности, и его одержимость матерью-приро-дой — лишь один из многих примеров такой враждебности. Читая все то, что написано о Блейке, я все чаще задавалась вопросом: почему Блейка считают поэтом, а не философом, коль скоро все, что он писал, так изящно сводится к этим вполне явным идеям? Исследователи Блейка отрицают наличие какого бы то ни было скрытого содержания. Как в искусстве, так и в жизни нравственный ура-патриотизм может скрывать вытесненное влечение к тому, что осуждается.

Отношение Блейка к женщинам крайне противоречиво. Вот его модель будущего: «В вечности женщина — Эманация мужчины, у нее нет собственной воли. Нет в вечности никакой женской воли» («Видение Страшного Суда»). Недостаточно сказать, что все женские образы Блейка — природа, а все мужские образы — одновременно мужчины и женщины. Когда гендер заменяется символом, следует выяснить почему. Поскольку воображение формируется культурой, задача освобождения полов от унаследованных художественных значений может оказаться неразрешимой. Меня не особенно сильно задевают негативные женские символы Блейка, поскольку мне слишком хорошо известно прорывающееся сквозь них противоречивое латентное содержание. Такой ошеломляющий взгляд на природу, как в стихотворении «Странствие», не мог быть вызван стремлением обезопасить триумф мужского воображения. В «Собственной комнате» Вирджиния Вулф сатирически описывает недоумение, возникающее при рассмотрении пухлого каталога Британского музея: почему так много книг написали мужчины о женщинах и почему нет книг, написанных женщинами о мужчинах? Ответ на ее вопрос: с начала времен мужчины ведут борьбу с угрозой женского господства. Мужчин побуждает к написанию такого количества книг не слабость женщины, а ее сила, сложность и непроницаемость, ужасная вездесущность. Доныне ни один рожденный матерью мужчина, и даже сам Иисус, не миновал тайного станка женского тела, создающего из жалких частичек плазмы наделенное сознанием существо. Это тело — колыбель и мягкое ложе женской любви, но оно же — дыба природы.

Кажется, среди романтиков один лишь Блейк отрицал власть роковой женщины. Но это его пропаганда, а не реальность. Даже активность Лоса — колотящееся от страха перед сексом сердце. В одном из самых зрелищных эпизодов поэзии Блейка нагие дщери Альбиона разыгрывают зловещий ритуал культа природы. Они восседают на каменном алтаре посреди каменистого ландшафта «Странствия». Кремниевым ножом, орудием кастрации Великой матери, они распарывают брюхо вопящего мужчины, принесенного в жертву. Его кровь окропляет их белые тела. Их пальцы вонзаются в его сердце; они льют ледяную воду на его мозг и навсегда закрывают его веки. «Блистая красотой и жестокостью: / Они затмевают солнце и луну; никто не способен смотреть на такое». Одна из них пьет кровь «задыхающейся жертвы». Задыхающейся потому, что жертвенный мужчина — олень, загнанный пугающе неутомимой Дианой. Сексуальный акт опустошил его. Чтобы удовлетворить свое ненасытное желание и гордость, женщина выпивает мужскую энергию («Иерусалим» 66:16—34, 68:11—12).

Дщери Альбиона так великолепны и пленительны, а вся ужасная сцена так поразительно наглядна, что напрашивается вопрос: в самом ли деле все это возникло из воинствующего противостояния Блейка роковой женщине? Мне никак не удается найти принципиальные различия между подобными эпизодами из Блейка и эротическими стихотворениями Бодлера о вампирах. Несомненно, что в ярком детальном описании каждой стадии пытки поверженного мужчины кроется наслаждение. Это полет садомазохистской поэзии. Я определенно чувствую сладострастную дрожь Блейка, отождествляющего себя с униженной жертвой. Эта поэзия предвосхищает страстные сексуальные литании Уитмена. Явное содержание этого отрывка: природа — безжалостный тиран. Скрытое содержание: подчеркнутое противостояние Блейка «женской воле» вызвано ее притягательностью и опасностью его неминуемой капитуляции.

Блейк сексуально уязвим только для хтонических андроги-нов, для Великой матери и для ее разновидности — вампира. Образ лишенной сексуальности амазонки не обладает архети-пической опасностью; поэтому суровое неприятие амазонки не осложнено двусмысленностями. Девственность Блейка — высокомерная одинокая Артемида, похожая на Бельфеб Спенсера. Аполлоническая Элинитрия, «с луком серебряным королева»22, сияет «страшным» светом, отличается «неувядающей красой» и прогоняет серебряными стрелами нарушителей границ («Европа» 8:4; «Мильтон» 12:1, 11:37—38). Блейк считает самоизоляцию девственности в поэме Спенсера незрелым действием. Примечательно, что на созданных им и перенасыщенных персонажами иллюстрациях к «Королеве фей» отсутствуют и Бельфеб, и Бритомарт. Блейк запечатлел кошмарное видение легионов амазонок на марше, скопировав их с полчищ демонов из поэмы Мильтона. Тысячи женщин маршируют по «полыхающей пустыне песчаной», а сверкающие молнии ударяют в их доспехи («Четыре Зоа» 70:21—23). Девственность, полыхающая от вытесненного желания, — жаркая, тощая почва, на которой ничего не растет. Война Блейка против женской гегемонии распространяется даже на его музу. Он утверждал, что ему подсказывает стихи дух его умершего в девятнадцать лет брата. Таким образом, муза Блейка — мужчина: единственное отклонение такого рода во всей истории поэзии. Странным образом Мильтон близок к