Личины сексуальности - Палья Камилла

апреле» и «Фонтан» семидесятидвухлетний школьный учитель вспоминает, что в зрелости он был «сильным мужчиной». Признается только утраченная мужественность. Она отстранена несколькими повествованиями — воспоминанием в воспоминании: первое стихотворение заканчивается воспоминаниями Вордсворта об учителе, который предается воспоминаниям. Образ мужественности расплывается, пройдя через восприятие позднего возраста. В «Последнем из стада», мы встречаем «мужчину, полного сил». Но он льет слезы на дороге! Когда-то он был богат, но продал пятьдесят овец, чтобы купить еду для своих детей. Вордсворт обращает убывание численности стада в литанию истощения мужского начала: пятьдесят, десять, пять, три, две, одна, ни одной. Арифметика Вордсворта составляет график уменьшения патриархальных владений. Стоит собственности главного героя сократиться до границ его тела, и он, подобно Одиссею или королю Лиру, сам тут же станет никем. Как мужская мастэкто-мия в «Пентесилее» Клейста, этот упадок в стихотворении Вордсворта — хирургическое уменьшение Я. Вордсворт сочувствует зрелому мужчине «Последнего из стада», потому что тот страдает и потому что его маскулинная идентичность исчезает прямо на глазах. По мнению Вордсворта, мужчина тем больше, чем он меньше. Самопожертвование и публичное мученичество приобщают его к лику святых культа женской природы.

В «Характере счастливого воина» Вордсворт спрашивает: «Кто же он, счастливый воин? Кто он, / Тот, что стал примером для каждого солдата?» В сущности, это — последнее в данном стихотворении упоминание о вооруженном человеке и об оружии, поскольку оказывается, что лучший воин «делает своей первейшей заботой нравственную жизнь». Стихотворение представляет собой последовательность заповедей, более подходящих философу, чем солдату. В «Счастливом воине» романтический ореол окружает не действие, а достойное бытие. К позднейшей редакции стихотворения Вордсворт добавил предисловие, объясняющее, что на создание этого произведения автора подвиг лорд Нельсон: «Но его общественная жизнь запятнана позором одного страшного преступления, так что... я был не вправе связывать его имя с этим стихотворением, как бы мне этого ни хотелось». Это преступление — любовная связь Нельсона с Эммой, леди Гамильтон. Открытая, но отнюдь не беспорядочная сексуальность героя английского флота вынудила Вордсворта изъять его имя из списка достойных поэзии. А вот Байрон прославил бы то, что проклинает Вордсворт. Вордсворт добавляет, что воплощением добродетелей счастливого воина был его собственный брат, капитан корабля, погибший в кораблекрушении в 1805 году. Этот маскулинный брат появляется под своим именем в поэзии Вордсворта — но, как и следовало ожидать, только в «Элегических стихах» — после своей смерти.

Потрясающее явление воплощенной мужественности описано на страницах «Прелюда»: видение посетило молодого Вордсворта в окрестностях Стоунхенджа. Он слышит поступь воинственных дикарей и видит исполненный «варварского величия» образ «одинокого бритта, облаченного в волчью шкуру, / Со щитом и каменной секирой» (XIII, 312—326). В первый и последний раз воображение Вордсворта пленила маскулинная мужественность. Но опять-таки мужественность входит в поэзию лишь как обращенное к прошедшему времени воспоминание. Взрослый Вордсворт вспоминает о молодом Вордсворте, обращающемся к национальной памяти. Свирепый бритт принадлежит предыстории. Вордсворт подчеркнуто враждебен по отношению к современному обществу, но человек-в-приро-де живет за его пределами и предшествует ему. Наше сексуальное обозрение завершается еще одним примером из «Прелюда». На свежем, пронизанном солнцем воздухе Вордсворт видит мускулистого рабочего, качающего на коленях «премилого ребенка» (VII, 602—618). Подобно Гермесу с младенцем Дионисом на руках, изваянному Праксителем, труженик Вордсворта — kourotrophos, вскармливающий детей. Он мужчина-мать — та разновидность андрогина, которую я называю Тире-сием. Бессознательно рабочий подражает в своем поведении материнскому духу природы. Ребенок смягчает гендер мужчины и позволяет поэту примириться с ним.

Таким образом, в поэзии Вордсворта деятельные мужчины удостаиваются эмоции, только если их мужественность смягчена страданием или женским чувством либо рассматривается в отстраняющей перспективе памяти. Поскольку женственность заполняет сотворенный мир, чистая мужественность из него изгнана. Нет у мужчины права на жизнь. Мужчине, чтобы поступить в «зеленую школу» Вордсворта, нужно сдать суровые вступительные экзамены. Согласно особым вступительным программам, угнетенные меньшинства патриархального общества: женщины, дети и старики — обладают привилегированным статусом. Рассчитывающие на поступление мужчины вынуждены принять участие в рискованном rite de passage. Им суждено глубокое страдание, даже смерть, или же — участь матери. Любой выбор предполагает сексуальное преображение. Быть принятым — даже этимологически — значит войти в лоно, в сферу матери. Вордсворт — суровый ректор духовного принятия, питающий свои творения смягчающей материнской эмоцией.

Что касается других сексуальных личин Вордсворта, я вынуждена заключить, что в его поэзии красочнее и подробнее всего описаны наиболее слабые эмоционально герои. Чем сильнее эмоции героя, тем он туманнее и загадочней. Поэт называет свою будущую жену Мэри Хатчинсон «призраком наслаждения», «прекрасным видением». «Танцующий силуэт, радостный образ», «дух, и все же женщина», прозрачная от «ангельского света». В начале и в конце стихотворения Мэри предстает ангелом неопределенного пола. В «Прелюде» Вордсворт вновь называет Мэри «призраком» и «духом» (XIV, 268—270). Таинственная Люси исчезает в формальной неопределенности: «Ей в колыбели гробовой / Вовеки суждено / С горами, морем и травой / Вращаться заодно»23 («Какие тайны знает страсть!»). Утратив личность, Люси подчиняется природным дионисийским метаморфозам, — возможно, эта деталь заимствована из кульминации «Монаха» Льюиса. Ангельская Мэри поднимается по цепи бытия, в то время как Люси спускается. Но и та и другая обречены Вордсвортом на одну судьбу: тело утрачивает плоть и половые признаки. Сведенная к материи, Люси утрачивает свой пол и человеческую идентичность.

Туже неопределенность формы Вордсворт использует и при описании своей сестры Дороти; он и она были друг для друга самыми близкими людьми на свете. После разрыва с Вордсвортом, Кольридж язвительно называл ее (на греческом языке) «сестрой, брату поклоняющейся» или даже «сестрой в рабстве у брата». В поэзии Вордсворта Дороти лишена тела и пола. В который раз ни перечитывай «Тинтернское аббатство», появление Дороти в конце всегда будет неожиданным. Кажется, что Вордсворт, углубившийся в свои размышления и воспоминания, совершенно одинок. Внезапно, подобно духу, материализуется Дороти. Поначалу ее пол неясен: «ты, мой лучший друг, / Мой милый, милый друг», — но так же абстрактно-почтитель-но обращается Вордсворт и к Кольриджу на протяжении всего «Прелюда». Только прочитав восемь длинных строк, мы наконец получаем некоторую информацию о том, кто этот друг и какого он пола. Ну а пока Вордсворт внимает голосу друга и вглядывается в «сверканье глаз» его. На протяжении восьми строк мы беспомощно сомневаемся в определении пола друга. Нас просят прислушаться к голосу и вглядеться в глаза существа, пол которого не ясен.

Дороти лишена тела и половых признаков в «Тинтернском аббатстве», потому что она — юнгианская анима Вордсворта, внутренний аспект Я, спроецированный вовне лишь