Личины сексуальности - Палья Камилла

Теперь понятна внезапность ее появления, ведь на протяжении всего внутреннего монолога поэта она и в самом деле не была отделена от своего брата. Когда Вордсворт слышит в голосе Дороти «былой язык души моей» и видит свои «былые радости» в ее глазах, ему словно бы представляется свой близнец или двойник. Блум называет Дороти «олицетворением его прежнего Я»3. Вглядываясь в лицо Дороти, Вордсворт видит свое прошлое Я в магическом зеркале. Он похож на Бритомарт Спенсера, мельком увидевшую в хрустальном шаре-зеркале сексуально преобразованную форму своего будущего Я. Кольридж называет зеркальное стекло «сестра-зеркало». Видя себя в глазах Дороти, Вордсворт уподобляется любовнице Донна, увидевшей свое отражение в слезах поэта. Восемь сексуально неопределенных строк Вордсворта — момент психического рождения, когда сестра-дух отделяется от своего брата-двойни-ка. Фрагмент запечатлевает процесс постепенного срастания ее гендера с идентичностью по мере ухода от сосуществования с братом, похожего на отрыв луны от первозданной земли.

Дороти витает над Вордсвортом, как дух-хранитель, благоразумно безмолвный до тех пор, пока его не призовут. Она нужна Вордсворту, чтобы подавить его внезапный страх, и поэтому он проводит ритуал ее вызова. Он только что завершил рассказ о начавшихся в далеком детстве отношениях с природой. Теперь же он подтверждает, что относится к природе по-прежнему: «Я до сих пор люблю леса, луга / И горы». Но что-то изменилось. Обращаясь к Дороти, Вордсворт в скобках добавляет: «Уверен, что Природа не предаст / Ее любивший дух». Эта «уверенность» — вымученная надежда. Материализация Дороти — спасительная стратегия Вордсворта перед лицом отчаяния. Перед поэтом — зримый символ родства, позволяющий ему не бояться прекращения своей идиллической связи с природой. Ускользая от преследователей, Протей менял облик, пока его не прижали к земле. Преображения Протея — эмоциональные излияния, волновавшие Вордсворта до тех пор, пока он не вместил их в один человеческий облик — в свою сестру. Поэт сознательно удерживает экстериоризованный образ сестры, не давая исчезнуть видению своего союза с природой. «Уверен, что природа не предаст»: факт чрезвычайной эмоциональной важности передан придаточным предложением. То же самое делает Вирджиния Вулф в романе «К маяку», невзначай сообщая в причастном обороте о смерти миссис Рэмзи. Миссис Рэмзи — харизматическая мать Вулф: ее безвременная кончина вызвала у романистки первый приступ психического расстройства и стала главной катастрофой в ее жизни. Причастные обороты и придаточные предложения ритуально оформляют и удаляют недопустимую эмоцию. Мать Вордсворта умерла, когда ему было восемь лет. В «Прелюде» он говорит о ней: «Она оставила нас в крайней нужде» (V, 259). Матери — предательницы. Природа — вторая мать, и она тоже бросила Вордсворта.

Оттого и появляется внезапно в «Тинтернском аббатстве» дух-сестра, что Вордсворт встревожен наступлением новой крайней нужды, вызванной уходом любящей матери-природы. Возможно, анима всегда экстериоризуется в ситуации духовного кризиса. Обращаясь к нации в утро прощания с Белым домом после отставки, Ричард Никсон невольно вспоминает свою мать. Со слезами на глазах он сказал: «Она святая». Меня поразили насмешки средств массовой информации над этим, по их мнению, расчетливым поступком Никсона: итальянцы не смеются над теми, кто говорит о своей матери в самые драматические моменты жизни. Раненные на поле боя итальянские солдаты звали не жен и не возлюбленных, но повторяли: «Мама, мама». В момент главного в своей жизни поражения, в миг утраты мужской личины политического господства, Никсон совершил путешествие в глубины памяти, возвратившись, как Пруст, из убогого, им самим и оскверненного настоящего в мифический потерянный рай детства. Путешествуя, он позвал мать, и она — я настаиваю на этом! — была вызвана к жизни могущественной силой. Она и в самом деле витала над ним проекцией его ани-мы, и ее можно было увидеть в своем воображении. Победивших спортсменов приветствуют радостными возгласами с боковой линии, а они смотрят в камеру и говорят: «Привет, мам!» Редко слышишь: «Привет, пап!», — потому что фигура отца совсем не подходящий символ перехода от одной области воображения к другой; таким сиволом становятся матери, сестры и прекрасные девушки. Отец и брат — общество; мать и сестра — эмоция.

В «Прелюде» Дороти — муза, поддерживающая Вордсворта в его поэтическом призвании. Она сводница, или психопомп", проводящий его сквозь орфическую эмоциональную преисподнюю к его «истинному Л». Ее «благотворное влияние» отвратило его от жестокости и «ужаса» мужественного стиля Мильтона: «Ты, смягчившая / Чрезмерную суровость». Вливаясь в него, ее женственность умиротворяет его (XI, 333—348; XIV, 237—250). Духовное отождествление Вордсворта со своей сестрой столь интенсивно, что нам приходится отнести их связь к случаям романтического инцеста. Некоторые думают, будто они состояли в сексуальной связи, но я считаю это маловероятным. Байрон был единственным романтиком, способным к реальному кровосмешению, но эти его отношения были недолгими. Вордсворт и его сестра преобразили кровосмешение в духовный принцип. Здесь, как в «Эпипсихидионе» Шелли, романтический инцест — метафора перенасыщенной идентичности, архаическое средство повернуть историю вспять, позволяющее поэту вернуться к первичным источникам вдохновения.

В кульминации «Прелюда», обращаясь к Дороти, Вордсворт говорит: наивысшее условие человеческого воображения — «цельность» (XIV, 211). Супруг излишен, поскольку высший человек содержит в себе оба пола, объединенные его собственной душой. Дж. Уилсон Найт называет «высшее слияние» Вордсворта «целостностью за гранью нормы», «формой андрогиниз-ма»4. Обо всех художниках Блум говорит: «Поэт-в-поэте не может жениться, каков бы ни был выбор человека-в-поэте»5. В «Прелюде» прямая причинно-следственная связь через семнадцать строк свяжет «цельность» Вордсворта с сердцем «нежным, как сердце кормящей матери». Вордсворт интериоризует мир женщины и обручается с ним. Теперь он зовет Дороти, оплодотворившего его женской силой ангела-вестника: «Сестра моей души!» (232). Сестра — женственная половина души, позволяющая поэту оставаться в гордом одиночестве, подобающем магу, созерцающему реальность, но не подчиняющемуся ей.

Трех самых близких ему женщин поэзия Вордсворта представляет физически проницаемыми. Иначе говоря, сильный аффект Вордсворта размывает женские очертания. Физическое существование героинь сюжетных стихотворных историй Вордсворта определено гораздо лучше. Чем меньше любил женщину Вордсворт, тем яснее он ее видел. Как странно, что страсть воспевающего природу Вордсворта дематериализует возлюбленную или превращает ее в ангела. Она перестает быть объектом, прежде всего сексуальным объектом. Вордсворта пугает собственный агрессивный взгляд? Сравните этот обобщающий стиль с изобразительной техникой, применяемой Вордсвортом для создания своего самого характерного персонажа — старого отшельника. Например, старый нищий из Камберленда питается объедками, доставая их из «мешка, белого от муки». Крошки так и сыплются из «парализованной руки». Тело «согбенно». Когда он «бредет» одиноко, ветер треплет «клочья седых волос в морщинистое лицо». Собиратель пиявок в «Решимости и Независимости»