Личины сексуальности - Палья Камилла

шизофрении. Поэт вновь и вновь обращается к жене Саре, но она всего лишь символ общества и нравственности, неподвластных Кольриджу, неспособному установить с ними правильные отношения. Муж, гражданин, благочестивый христианин: вот химеры, провоцирующие поэта; вот личины, с которыми он боролся и которые не смог победить. Критика считает «Эолову арфу» гимном радостям брака. Но в самом стихотворении уже видно сексуальное буйство, прервавшееся два года спустя в поэмах-мистериях.

Упомянутая в названии стихотворения эолова арфа положила начало традиции высокого романтизма, достигшей высшей точки в «Оде западному ветру» Шелли. Эолова арфа — сосуд сексуального преображения. Поэт — пассивный инструмент, на котором играет мужская муза — сила природы. С самого начала Кольридж подчеркивает эротизм метафоры арфы: «Под ласкою небрежной ветерка / Она, как дева робкая, упреки / Возлюбленному шлет, ему внушая / Быть повольнее!»" Возвращая стихотворение к сексуальной норме, исследователи отождествляют с робкой девой Сару. Но образ Сары остается на периферии стихотворения. Кольридж обращается к ней только для того, чтобы напомнить самому себе о том, кем или чем он должен быть. Любое упоминание о Саре звучит напряженно и исступленно.

Солипсизм романтических стихотворений радикален. Робкая дева — Кольридж, а не Сара. Экстатические проекции его Я всегда женственны: «И много мыслей, зыбких и незваных / Проносятся в мозгу недвижном, праздном, / Разнообразны, словно ветерки, / Играющие на покорной арфе!»’ Как Вордсворт и Ките, Кольридж считает праздность творческим условием; это дремотное состояние грезы, полное образов бессознательного, не прошедших цензуру интеллекта. Праздный мужчина приобретает женскую восприимчивость. Такой обманчиво приятный и легкий переход обнаруживает всю свою жестокую мрачность при сопоставлении с поздними поэмами-мистериями. Когда мы дойдем до «Кристабель», фантазии, «разнообразные, словно ветерки» будут не просто проноситься в недвижном и праздном мозгу, но станут самым настоящим изнасилованием сознания. Женственность опасна. Поэту здесь позволяет говорить то самое начало, которое позже замкнет его уста.

В «Эоловой арфе» Кольридж колеблется между чувством общественного и религиозного долга и стремлением к эротической и созидательной пассивности. Объединить то и другое одновременно, казалось бы, невозможно. И все же такое объединение произошло в тот вечер, когда Кольридж слушал чтение Вордсвортом своего «Прелюда», прославленное Кольриджем в стихотворении «Уильяму Вордсворту» (1807). В нем ясно видно, что для Кольриджа духовная экзальтация — сексуальное самопожертвование. Кати свои волны, Иордан, кати — голос Вордсворта накатывает на Кольриджа волнами поэтической силы: «Внимая в молчании, как благочестивое дитя, / Моя душа твоим разнообразным напряжениям пассивно / Поддается, как приливы поддаются звездам». Поэт чувствует себя подобным «спокойному морю, / Широкому и сияющему и все же устремляющемуся к луне». Кольридж — эолова арфа, вторящая чужой музыке. Вордсворт говорит от имени природы и сокрушает Кольриджа невероятностью своего размаха. Нет диалога, один монолог, связь грубого утверждения и взволнованной восприимчивости. Определенно эротическая сцена. Вздымающаяся душа-море вторит сонету Вордсворта, написанному в прошлом году: «Господень мир, его мы всюду зрим», где «играет море с месяцем златым»". Вордсворт и Кольридж замкнуты рамками садомазохистского бракосочетания сознаний, причем в нем право господства принадлежит Вордсворту, а Кольридж приговорен к ритуальному самоуничижению.

Мы видели, что Кольридж сказал о Вордсворте весьма примечательные слова: «Он весь — мужчина». Не просто неверная по отношению к Вордсворту оценка, но и свидетельство гомо-эротической одержимости. Измученный, непостоянный Кольридж считал ледяное спокойствие Вордсворта разновидностью мужской твердости. Вордсворту Кольридж нужен был так же, как Кольриджу — Вордсворт. Говоря о Вордсворте, я утверждала, что его голос звучит особенно по-мужски (в первую очередь, в «Прелюде»), когда он в своей поэзии пассивен, когда он находится под сильнейшим влиянием Мильтона. Чтение «Прелюда» в сумерках становится настоящим представлением: шаман демонстрирует свою черную магию. Подвластный Мильтону Вордсворт подчиняет своей власти Кольриджа. Сгущаясь и расплавляясь, поэтическая идентичность устремляется вниз каскадом иерархических уровней, сексуальным феодализмом отношений господина-и-раба. Вспомним, что «Прелюд» постоянно обращается именно к Кольриджу. Покорность Кольриджа позволила Вордсворту в этой поэме восстать невредимым из вод затопившего его потопа, имя которому — Мильтон. Слушающий чтение поэмы Кольридж — Даная, оплодотворенная золотым дождем Зевса. Кольридж обыгрывает идею духовного осеменения во второй строке, где говорит о «Прелюде»: «В сердце свое вложил я это Слово». Он проникнут и наполнен Вордсвортом, и предоставляет ему всего себя. Секс — поэзия; поэзия — секс.

Под влиянием Вордсворта Кольридж создал свои лучшие работы. После того как они расстались, поэтический источник Кольриджа иссяк, и ему уже не суждено было написать ничего достойного своих ранних произведений. Природа их сотрудничества: Вордсворт — отец-любовник, поглотивший склонное к самобичеванию супер-эго Кольриджа и позволивший бурной жизни его сновидений излиться прямо в поэзию. В дальнейшем мы оценим величайшую иронию того факта, что важнейшие произведения Кольриджа — отрицание Вордсворта. Сын мстит отцу, не ведая жалости. Кольридж уничтожает главную нравственную идею Вордсворта — идею благожелательной природы. Кольридж видит хтонический ужас природы, а Вордсворт отказывается его признавать. Вампиры «Кристабель» и «Сказания о Старом Мореходе» — вот она, мать-природа. Вордсворт пробудил спящий языческий культ природы и бежал от разбуженных им призраков. Как просто приняла Вордсворта буржуазная культура XIX века! Его протестантская мораль — преграда демоническому. Язычник Кольридж, а не протестант Вордсворт — отец архетипического видения XIX века. Позднеромантическая линия декаданса, связывающая творчество Э. По, Бодлера, Моро, Россетти, Берн-Джонса, Суинберна, Патера, Гюисманса, Бердсли и Уайльда, исходит прямо из поэм-видений Кольриджа. Будучи сильно зависим от Вордсворта, Кольридж породил чудовищных детей, разрушивших своего отца.

Родственные отношения насыщены сексуальными двусмысленностями. Кольридж зовет Вордсворта: «О, друг! Мой утешитель и наставник! / Могущественный и дающий силу!» Но силы наставника, возможно, хватит только на наставления. Возможно, наставление — своего рода вампиризм: используя месмери-ческие притязания на власть, он высасывает им самим порожденную энергию. Я вижу два аналога отношений Вордсворта с Кольриджем. Присущие Эмме Джейн Остин нарциссические колебания сексуальной идентичности вынуждают ее к пагубным притязаниям на безвольную Харриет и сближают их. Манерой поведения, скрывающей сомнения и презрение к самой себе, безобразная и неуклюжая Дорис Килман подавляет прекрасную и юную Элизабет Дэллоуэй из романа Вирджинии Вулф. Во всех трех случаях наставление — эротическое взаимодействие. Покорный партнер превращается в публику, вынужденную принимать театрализованную проекцию иерархической личины.

Представление и публика многократно упомянуты в последних строках стихотворения «Уильяму Вордсворту». «Вокруг нас обоих, / Отрадное зрелище любимых лиц»: замкнутый круг глаз — один из повторяющихся мотивов Кольриджа. «Утешитель и наставник» Вордсворт — Беатриче и Вергилий в одном лице; лица родных и друзей — небесные сферы мистической розы. Поднимаясь в заключительной строке, чтобы найти себя в «молитве», Кольридж