Личины сексуальности - Палья Камилла

заканчивается ничем, и поэма медленно плывет по течению. Почему? Какому вызванному морскими змеями видению не осмеливается посмотреть в лицо Кольридж? Мореход реагирует на их появление потрясающе просто. «Весна любви» входит в его сердце, и он благословляет их. В тот миг, когда он смог молиться, альбатрос срывается с его шеи и исчезает в пучине. Страшно видеть нашего поэта-шамана разоблаченным, издающим, как какой-нибудь рабочий сцены, восторженные крики. Кольриджа одолевает страх, и он сдается на милость Вордсворта и христианства. Любовь и молитва — нелепо неадекватный ответ хто-ническому ужасу, вызванному Кольриджем из мрачного сердца существования. Морские змеи мутят воду, и это — образ варварской энергии материи, волнообразной спирали жизни и смерти. Как правильно отреагировать на такую экстатическую галлюцинацию? Кольридж окружен змеями. Его герой Мореход как сексуальная личина недоразвит. Чтобы мужская героиня соответствовала демоническому видению, ее следует изменить. «Кристабель» — новый и более дерзкий вариант «Старого Морехода». В ней, как мы увидим, некуда отступать перед змеиным ликом природы. Скрытый под маской и более недоступный Вордсворту поэт низвергается в пучину хтонического ужаса.

Проблема моральных или христианских прочтений «Старого Морехода» состоит в том, что ни те ни другие не придают значения навязчивой, маниакальной структуре поэмы. Если бы «весна любви» Морехода принесла плоды, поэма смогла бы завершиться. Но за избавлением от альбатроса следуют еще три части. И даже в конце поэмы Мореход все еще вынужден скитаться по свету, вновь и вновь повторяя свой «сумрачный рассказ». Кольридж ввел благочестивое переживание в демоническую поэму и потерял нить повествования. В поэму приходится впустить новых героев — серафимов, Кормщика, Отшельника. Начинается запутанный диалог, произвольно петляющий и возвращающийся вспять. В этом суть дела: когда Мореход молится и торжествует добро, а не зло, поэма распадается на части. В конце четвертой части, сломленный страхом перед написанной им поэмой, Кольридж тщетно пытается встать на путь очищения. Для того чтобы скрыть то, что вышло из аморального Оно, приводится в действие Сверх-Я. Девятнадцать лет спустя Кольридж добавил заметки на полях, по сей день украшающие поэму. Эти трепещущие гирлянды — запоздалые размышления и исправления, часто совершенно не согласующиеся по тону с тем текстом, «объяснить» который они призваны. В них слышится голос Кольриджа-христианина, пытающегося смягчить демонического Кольриджа, точно так же как старый, похожий на Уризена Вордсворт «исправлял» свою раннюю поэзию природы. Рационализируя и морализируя, Кольридж старался погасить демонические огни своего воображения.

Поэтические разногласия становятся вполне явными в конце поэмы. Мореход говорит: «О, Брачный Гость, я был в морях / Пустынных одинок, / В таких морях, где даже Бог / Со мною быть не мог»26. Это правда. В космосе «Старого Морехода» восставшая из природной слизи мать-вампир уничтожила Иегову. Но Кольридж-христианин еще держится за разорванную им завесу. Вопреки всякой логике, Мореход продолжает ратовать за общинное посещение церкви под благим взглядом «великого Отца» и так завершает свое послание: «Тот молится, кто любит все — / Создание и тварь; / Затем, что любящий их Бог / Над этой тварью царь». Что это за хрупкая тростинка пытается выплыть там, в водовороте хтонической природы?! Звучит как иронические моральные заключения Блейка, уклончивые извращения серьезности жизненного опыта, описанного в самих стихотворениях: «Плакать нечего, коль выполняешь свой долг»; «Даянье — благо; не гони просителя с порога»”. Прощальные строфы Морехода поэтически непоследовательны. Они противоречат всему великому в поэме. Похоже, сам Кольридж ощущал это, ведь много позже он заметит, что в «Старом Мореходе» «слишком много» морали: «Единственная или главная вина, если можно так выразиться, заключалась в чересчур открытом навязывании морального чувства читателю».

Последнее слово в «Старом Мореходе» всегда остается за воображением. Вот завершающие строки, описывающие, как Брачный Гость поворачивает прочь от двери Жениха: «Побрел, как зверь, что оглушен, / Спешит в свою нору: / Но углубленней и мудрей / Проснулся поутру». Если принять христианское истолкование поэмы, как объяснить эту реакцию? Нравственные проповеди Морехода не увеличили нравственную силу Брачного Гостя. Он погружается в мрачное настроение и удаляется от общества. Мореход рекомендует христианскую любовь, но Брачный Гость удаляется, как если бы Мореход сказал: «Бога нет, а природа — преисподняя аппетита и силы». Но именно такое благословившее Брачного Гостя тайное послание проскользнуло помимо воли Кольриджа, несмотря на все его доблестные попытки привести поэму к нравственно приемлемому завершению. Поутру Гость просыпается «углубленней и мудрей», потому что за дымовой завесой христианского финала произошло ужасное откровение демонического сновидения Кольриджа.

Теперь рассмотрим в контексте сексуальных масок фрагмент из «Кубла Хана». Поэт-герой поэмы — одновременно всемогущий император, сумасшедший пророк и изгнанник. Он живет в магических кругах: под храмовыми сводами и в ритуальных дворах, в священных пространствах искусства. Он черпает силу снизу, из ада хтонической природы, прорывавшейся в поэму «Старый Мореход». Из безмолвных, похожих на земную утробу пещер пробиваются фаллические гейзеры силы, сдвигающей камни. Природа вздымается в сексуальных спазмах творения. Солнечный чертог воображения поэта позволяет ему обозреть необузданную чудовищность природы, существовавшей до человека и до нравственности. Он не может управлять природой, он сам — ее голос. Искусство синтезирует ледяную аполлони-ческую форму и грубый дионисийский поток. Куполообразный чертог — это государство и голова, укротившие змеиные желания утробы и чрева.

Герои Кольриджа всегда сексуально двойственны. В поэте «Кубла Хана» сходятся противоположности:

И крик пронесся б, как гроза:

Сюда, скорей сюда, глядите,

О, как горят его глаза!

Пред песнопевцем взор склоните,

И этой грезы слыша звон,

Сомкнемся тесным хороводом,

Затем, что он вскормлен медом И млеком рая напоен!'

Мореход стал «духовным странником». Он узник восприятия. Сластолюбец и аскет, он наслаждается постясь. Пища богов делает его одновременно больше и меньше человека. Блум говорит, что он «молод, как зрелый поэт»8. Но он лишен мужественности. Перед нами — осужденный на сожжение андро-гин. Одинокий отшельник, давший обет безбрачия, Брачный Гость, а не Жених. Тысяча дверей закрыты перед ним. Он приносит дары, как бедняк-чужестранец, не допущенный и на порог дома.

Поэт — прекрасный юноша в эллинистическом стиле, ку-рос-эфеб с женственными эмоциями. Горящие глаза и вьющиеся волосы соединяют мужскую силу с женской красотой. Горящие глаза могут приказывать и пронзать, но могут и недвусмысленно приглашать, как стреляющие глаза веселых девиц. Глаза поэта сверкают именно таким светом; их блеск как призрачная смена образов на экране кинотеатра. Поэт женственен, потому что пассивен по отношению к своему собственному видению. Он увлекает, потому что сам увлечен. Его чувства — дом временного задержания. Его глаза — окна, распахнутые в поэзию.

Вьющиеся