Личины сексуальности - Палья Камилла

волосы обычно составляют женский канон красоты. Вспоминаются Венера Боттичелли, Рита Хейуорт и Хеди Ламарр. Но в конце 1790-х годов, когда был написан «Кубла Хан», длинные и ненапудренные волосы символизировали молодость, жизнелюбие и бунтарство. Горящие глаза и вьющиеся волосы Кольриджа появляются на портретах Наполеона — «Бонапарт на Аркольском мосту» Гросса или «Наполеон переходит через Альпы» Давида: ветер судьбы развевает длинные волосы героя. В «Кубла Хане» волосы поэта наполнены лирическим вдохновением; поэт — эолова арфа, на струнах которой играет ветер. Я уже говорила, что гиацинтовые локоны прекрасного юноши становятся эротической ловушкой для глаза наблюдателя. Даже в струящихся волосах Наполеона есть что-то транссексуальное. Перед нами — женственный элемент наполеоновской харизмы, а она, по-моему, всегда сексуально двойственна. Наполеон носил длинные волосы, пока был молодым и стройным, вдохновенным аутсайдером. Его стрижка на манер Цезаря относится в основном к периоду империи, когда уже вполне проявилась и его склонность к тучности. Волосы ранее выражали то, что теперь выражается в женственной плоти: на картине Давида «Наполеон в рабочем кабинете» мы видим чревоугодие императора, засиживающегося за работой допоздна.

Поэт «Кубла Хана» — тоже сухопарый аутсайдер с феерической харизмой. Вьющиеся волосы — стяг гермафродита, дразнящий и нарциссический. Длинные волосы — знак многих воинственных культур, от спартанцев до сикхов. Но в соответствии с основным направлением развития западных сексуальных личин длинные волосы были и будут языком женского эроса. Сознательно или бессознательно длинноволосый мужчина привлекает внимание к своей женственности. Он превращает себя в сексуальный объект, пассивно воспринимающий испытующий взгляд. Именно так выглядят портреты кавалеров XVII века, излучающие невероятное очарование эпицена. Запад настойчиво и, вероятно, небезосновательно связывал длинные мужские волосы с опасностью чарующего и самовлюбленного эгоизма. Проследить эту ассоциацию можно вплоть до библейской истории про Авессалома, повторяющего жизненный путь Алкивиада, предопределенный красотой и подстрекательством. Длинные, неприбранные волосы поэта у Кольриджа выражают сексуальное, социальное и моральное неповиновение. Такие волосы естественны, поскольку неформальны, но порочны, поскольку связаны с самообожествлением и аутоэротизмом.

Опасность! Поэт «Кубла Хана» окружен «тесным хороводом» священного ужаса. Поэт — неприкасаемый носитель харизмы, находящийся в изоляции. Ему присущ жуткий сексуальный блеск. Мужественность и женственность сияют над ним, как солнечные лучи. Люди кричат: «Сюда, скорей сюда, глядите!» Но не потому, что он мужественен. Он не из тех мужчин, кто Действует, но он тот, кто видит. Он может вызывать галлюцинации и у других, и у самого себя. «Кубла Хан» придерживается архаических ритуальных правил. Фрэзер говорит: «Святость, магическое целомудрие, табу или все то, что мы могли бы к ним приравнять, первобытным философом понималось как духовная субстанция или эманация, распространяющаяся на сакра-лизованных или табуированных индивидов и насыщающая человека в точности так, как лейденская банка заряжена электричеством». В другом месте он говорит: «По-видимому, примитивный ум представляет себе святость как вид опасного вируса, контакта с которым осторожный человек, насколько это возможно, будет избегать и из-за которого, если ему все-таки случится быть инфицированным, он подвергнет себя тщательной дезинфекции путем особого рода церемониального очищения»9. Майский хоровод смыкается вокруг поэта, для того чтобы сдержать избыток маны. Магия против магии: общество использует все свои защитные средства против опасного излучения искусства.

«Кубла Хан» заканчивается двойной церемонией: поэт впадает в транс, а общество посыпает солью землю, на которой он стоит. У него под ногами — выжженная земля, теменос, где уже ничто никогда не вырастет. Поэт одарен, но проклят, осужден на изгнание из общества. Кольридж хладнокровно притягивает взгляды людей к поэту, — иначе говоря, к себе самому. Блеф слепого, играющего в реальность. В этот мистический момент слепнут все. Художник и публика воюют друг с другом. Поэт обезличен, все его сторонятся. Он страдает от «молчания», от остракизма, которому обычно подвергают нарушившего кодекс чести курсанта. Запомним это, чтобы прочитать «Кристабель», где от избранной демоническим началом героини жестоко отворачиваются все близкие, оставляя ее заточенной в своем собственном молчании. Поэт-визионер видит слишком много, и его видения терзают его. Козел отпущения откармливается лакомствами, как жертвы ацтеков перед убийством или как римские волонтеры в армейских лагерях, получавшие все плотские наслаждения накануне ритуальной казни. Поэт — слеп, искалечен, парализован. Его воображение свободно, но тело сковано ритуальными ограничениями. Он демонический Аполлон, оракул, обезумевший от пьянящих напитков, в данном случае от крови и млека — дионисийских жидкостей. Поэт Кольриджа — сексуальная личина страдающего гермафродита, священное чудовище, плодящий духов из бесплодного воздуха.

Появление «Кристабель» предопределено всеми сексуальными двусмысленностями Кольриджа. Предопределена и эпическая цель, и трагическая судьба, рок. Судьба в «Кристабель» — это предел. Поэзия приговорена к смерти. Транс приводит к параличу, а язык — к молчанию. В этой поэме Кольридж создал демоническое пространство и уже не смог из него выбраться. Вордсворт уничтожен, а Кольридж свободен. Но свобода приобретается ценой сексуального и метафизического порабощения и настолько полного шаманского перевоплощения, что, даже стоя прямо перед читателем, поэт невидим.

История «Кристабель» необычна. Первая часть была написана в 1797 году, а вторая — в 1800 году. Кольридж медлил с публикацией, но частным образом поэма распространялась в рукописи. Поэма вышла в свет в 1816 году по настоянию Байрона, любившего «Кристабель» и называвшего ее источником всех баллад сэра Вальтера Скотта. Кольридж никогда не считал «Кристабель» законченной и собирался написать еще три части. Год за годом он упрямо возвращался к поэме, и неспособность закончить ее превратилась для него в источник постоянного разочарования. Критики на протяжении ста лет выдвигали теорию за теорией для объяснения этой ситуации. Свод комментариев к «Кристабель» весьма короток. Вероятно, ни одну поэму в истории литературы не искажало настолько сильно моралистическое христианское прочтение. Вопиющую лесбийскую порнографию поэмы не замечали или вежливо обходили молчанием.

Христианское истолкование «Кристабель» нашло свое обоснование в замечании Кольриджа, назвавшего своему другу Гилману тему последней поэмы: «Добродетельный мирянин спасает нечестивца». Противоречие между христианским чувством и поэтическим видением в «Кристабель» даже резче, чем в «Старом Мореходе». В поэме мало что подтверждает провозглашенную Кольриджем нравственную задачу. Благочестие уносит порыв ночного ветра. Рай завоеван адом. Добродетель в поэме не становится, да и не может стать спасением. Величие «Кристабель» заключается в ее сенсационной языческой живописности. Это явление зла. Мать-природа возвращается, чтобы возместить утраченное. «Кристабель» — демонический сценарий апокалипсического возвращения. Встречайте звезду! Лесбийский вампир Джеральдина — хтоническое восстало из земной могилы.

Реакция Шелли, впервые услышавшего «Кристабель», подтверждает присутствие демонического видения в самом сердце поэмы. Когда в Женеве Байрон процитировал несколько запомнившихся ему отрывков, Шелли пронзительно вскрикнул и стремительно выбежал из комнаты. Его нашли