Личины сексуальности - Палья Камилла

«приковывает к себе» внимание. Аудитория «захвачена», «покорена», ею «овладели», никто не в силах ни шелохнуться, ни заговорить со своим соседом, становится «так тихо, что можно услышать, как падает шпилька». В политических и театральных действах метафор секса и власти более чем достаточно. Оратор владеет зрительным контактом. Все взгляды словно загипнотизированных слушателей устремлены на него. Аудитория ввергнута в состояние неподвижности и немоты, издревле подвластное демонам. Актер и вымысел управляют аудиторией, подчиняя мятежное тело и фокусируя сознание на одном лишь духовном лидере. Очарование — успокоение, состояние эротической пассивности; в таком состоянии Старый Мореход встречает в море вампира-при-роду. Видение, молчание, оскопление. Мы входим в сексуальное средоточие поэм-мистерий Кольриджа.

Очарование — и тема, и развитие темы «Кристабель». Первая часть подходит к концу, оставляя Кристабель в объятиях Джеральдины. Позже я докажу, что такое завершение содержит в себе характерное для Кольриджа видение, что написанная через три года вторая часть, равно как и черновой план следующих трех частей, порождены страхом перед тем, что он только что создал. «Кристабель» не закончена, потому что, сколь усердно ни пытался Кольридж превратить демоническую сагу в притчу о христианском искуплении, ему не удалось совершить невозможное. Даже вторая часть заканчивается тем, что отец Кристабель отказывается от нее и связывает свою жизнь с лживой Джеральдиной. На уровне сознания Кольридж стремится к торжеству добродетели. Но его бессознательное возражает: зло старше, и оно победит. В конце первой части сказано про Кристабель: «Но одно она знает: близка благодать, / И святые помогут — лишь стоит позвать, / Ибо небо объемлет всех людей!» Христианские интерпретаторы упустили из виду страшную иронию этих строк. Как мы видели, в творчестве Кольриджа воззвание к небесным силам навлекает беду. Кристабель страдает от излишней рационализации, напоминающей об эксплуатируемом трубочисте Блейка. Ее женственность так же привлекает несчастья, как женственность жертв изнасилования из «Королевы фей» или женственность героини романа де Сада «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» (оригинальное название — «Злоключения добродетели»). Добродетель в самом деле возбуждает похоть и провоцирует нападение вампира. Язычество притязает на девственное сердце христианской добродетели.

Переход от первой части ко второй резко контрастен. Из зловещего сновидения мы переносимся в фарс. Поэма выходит на мелководье. Туда-сюда снуют малозначительные герои, трезвоня в колокола и распевая молитвы. Мы знакомимся с проснувшимся отцом Кристабель сэром Леолайном; по правде говоря, лучше бы ему и не пробуждаться. Исследователи отметили внезапную утрату мифической напряженности, но не смогли ни изучить ее, ни объяснить. Хэмфри Хауз, например, говорит: «Две части настолько отличаются друг от друга, что с трудом верится, что это части одной и той же поэмы»20. Приходится внести изменения в мою критику: во 2-й части есть два прекрасных фрагмента. Первый рисует картину совместного пробуждения ото сна Джеральдины и Кристабель (360—386). Второй описывает зловещее видение барда Бреси: «блестящая зеленая змея» обвивается вокруг тела голубки (547—556). Но и тот и другой фрагмент вновь напоминают о совокуплении из первой части. Иными словами, высочайшая поэзия второй части произведена демоническим заражением из части первой, это заразительность порока.

Почему первая часть настолько сильнее? Величие поэмы заключается в искусительном вампиризме Джеральдины. При ее написании поэта вдохновляло видение непреодолимой силы женской личины. Все в поэме подчинено Джеральдине. Кольридж манипулирует характером, временем и местом действия, окружая ее кругом восхищения, а она, как царь солнца, излучает холодное иератическое сияние. В основе структуры «Кристабель» — архаическая техника орнамента, ритуальный эксгибиционизм. В период кризиса человека боги сходят с небес, но демон восстает со своего призрачного ложа. Гетеросексуальные отношения неудачны: материнское право ослабело, а мужественность пришла в упадок, отцовские доспехи — заржавевшая реликвия. Искусство может видеть, но не действовать: бард предупреждает, но ему не верят. С вероломством, достойным короля Лира, отец отталкивает дочь.

Мир «Кристабель» завершен и готов к апокалипсису. В этот вакуум и вступает лесбийский вампир, ослепительно прекрасный, безжалостно мужественный. Подобно «Как вам это понравится», «Кристабель» — алхимический эксперимент, и ее главное событие — кристаллизация rebis, или личности со свойствами гермафродита. Поэма — перегонный куб раскаленной души. Энергия освобождена и скована снова. Вампиры порождают вампиров: Кристабель «имела лишь силу хрипло вздохнуть» — издать генетически измененный, подвергнувшийся демоническому искажению крик. Очарование, захват, обладание, преображение.

«Кристабель» — сон Кольриджа, проговоренный вслух. Кэтлин Кобурн считает, что Кольридж не мог закончить поэму, «потому что она была слишком прямым представлением его собственного опыта». Она связывает успехи Джеральдины с ночными кошмарами поэта, «в которых, посетив однажды, его постоянно преследовали отталкивающие женские образы»: «Джеральдина — зло, вышедшее из сновидений самого Кольриджа»21. Вот выдержки из его записной книжки, содержащие два примера таких сновидений:

...самый страшный Сон о Женщине, ее очертания смешиваются с тьмой, подбирающейся к моему правому глазу и пытающейся вырвать его — я быстро перехватил ее руку — ужасное чувство — заслышав мой стон, Вордсворт громко окликнул меня...

.. .Меня неотступно преследовала страшная бледная женщина, желавшая, как мне кажется, поцеловать меня и способная наградить постыдной болезнью, дунув мне в лицо...

...и вновь мне приснился этот образ женщины гигантского роста, смутной и неопределенной и являвшейся как бы в дымке, — ия был принужден приблизиться к ней...22

Кольридж записывает множество сновидений о сексуальных нападениях, некоторые из них связаны с нападениями мужчин. Однажды ему приснился мужчина: «Он прыгает на меня и сжимает мою мошонку». Бостеттер усматривает сходство между Джеральдиной и женщиной из ночного кошмара Кольриджа, — ее высоту Норман Фруман связывает с высокой и величественной Джеральдиной23. Из отождествления Джеральдины с внушительным образом, преследующим Кольриджа во сне, логически следует отождествление поэта с Кристабель. Кобурн полагает, что Кристабель — «одна из важных сторон его собственной натуры». Эти прозрения могли бы иметь далеко идущие последствия для истолкования поэм-мистерий, но они не развиты, они касаются грани сексуальной проблематики, но не рискуют погрузиться в нее.

В «Кристабель» происходит одно из величайших в истории литературы транссексуальных самопреобразований. Я говорила о драме мужской героини «Старого Морехода», о комплексе самоидентификации, скатывающемся в сентиментальность. В «Кристабель» остаточная мужественность мужской героини рассеялась, и нет никакого гендера, кроме женского. Кристабель —

Кольридж, поддавшийся демоническому очарованию поэт. Поэма открывает особую литературную традицию XIX века, в рамках которой сексуально амбивалентный поэт рисует сцену напряженной лесбийской эротики, чтобы, дерзновенно искажая воображаемый гендер, отождествиться с пассивным партнером. «Златоокая девушка» Бальзака, выдержанная в духе Байрона, а значит, и Кольриджа, открывает французскую версию темы, породившую «Дельфину и Ипполиту», в свою очередь порождающую «Анакторию» Суинберна и «Сапфические идиллии»