Личины сексуальности - Палья Камилла

Верлена и Пьера Луиса. «Кристабель» — ритуал капитуляции перед языческой извращенностью. Ее героиня впала в транс, нравственно отравлена и бессильна спастись бегством от непреодолимой силы. Вампир Джеральдина, скопированная и увеличенная морская ведьма из «Старого Морехода» — госпожа психической и поэтической жизни Кольриджа. Это жестокая мать-природа, второе пришествие которой — смерть для Вордсворта. Без отпевания она поместит Кольриджа во внутреннее погребальное пространство, откуда его ночной крик уже не сможет достичь ушей Вордсворта.

Ход мыслей в поэме подтверждает идентификацию Кольриджа с Кристабель. Бард видит во сне, что ручная голубка сэра Леолайна по имени Кристабель потерялась в лесу, «блестящая зеленая змея / Обвилась вокруг крыльев и шеи ее»: «Она шевелилась, вкруг птицы обвита, / Вздувая свою шею, как вздувала та». Он просыпается: часы бьют полночь. Час свадьбы Кристабель, ныне исполняющей свои брачные обязанности: голубка и змея сплетены друг с другом, вздутие, шевеление и напряжение — спазмы муки и радости. Кольридж захвачен этим гибридным образом. В «Унынии» (1802) он заявляет: «Прочь, мысли-змеи! Не душите ум, что явью удручен!»* Однажды он признался, что пагубная склонность к опиуму была «способом избавиться от болей, которые сдавливали обручем» его «психические силы, как змеи стискивают тело и крылья орла». Итак, поэта преследует метафора птицы в тисках змеи. Человеческое тело — смертельное объятие, а воображение — ужаленная змеей птица, неспособная взлететь. Человек скован цепями секса и природы.

И вот заклятие Джеральдины, отнявшее дар речи у Кристабель, удерживает ее от рассказа отцу об изнасиловании. Должно быть, эта деталь заимствована из древней легенды о жертве

Пер. В. Рогова цит. по: Кольридж С.-Т. Стихи. С. 137.

насилия Филомеле: чтобы заставить ее молчать, ей отрезали язык. Кольридж упоминает ее в «Соловье» (1798). Кристабель «передать не могла, колдовством больна», и смогла произнести только одну фразу. Ее супруга-гермафродит — владычица ее речи. Кристабель похожа на невинного Билли Бада Мелвилла, обманутого заговорщиком-гомосексуалистом и погибшего из-за своего заикания. Кристабель пытается заговорить — пророческий автопортрет поэта Кольриджа, так и не завершившего свои начинания. По современным стандартам наследство Кольриджа огромно до беспредельности. Но он умирал под бременем несбывшихся больших надежд, и своих и чужих. Шедевр не был создан. Поэзия приходила к нему только фрагментами. Отсюда его бессмысленное для нас восхваление «Кубла Хана», с его фальшивым стуком в дверь. В конце жизни Кольридж записал в дневнике: «Из моих ранних воспоминаний я сохранил сознание Власти без Силы — ощущение, переживание необычной энергии в сочетании с внутренним чувством слабости». Хэзлит говорит о нем: «Нос, стержень лица, демонстрирующий силу воли, — слабо очерченный, маленький, незаметный — как и то, чего он достиг в жизни»24. Кольридж считал свое лицо «вялым, немужским»: «Чрезмерная слабость, бессилие моего лица всегда тягостно даже для меня». Впервые встретив его, Карлейль сказал: «Его главный грех в том, что ему хотелось бы иметь волю. Решительность ему не свойственна».

Кристабель безмолвная — Кольридж нерешительный. Ее искалеченная речь похожа на невнятицу Льюиса Кэрролла, произносимую не в компании детей, но в требующей напряженного внимания среде взрослых. В «Алисе» Кэрролл рисует автопортрет в образе ископаемой престарелой птицы Додо: ее имя — попытка передать то, как заикающийся Кэрролл произносил свое настоящее имя — Чарльз Доджсон. Неспособность Кристабель заговорить — невнятица Кольриджа. В поэме она представляет собой неспособность поэта завершить саму поэму. Таким образом, заклятие, наложенное на Кристабель, распространяется и на Кольриджа. Он, и никто другой, борется с языком, ожидает предательства со стороны языка и беспомощно переживает отчуждение от языка. Неспособность говорить — темное пятно поэмы, меланома, способная увеличиваться и уничтожать всякую поэзию. Опасность заключается в том, что Кольридж превращается в Филомелу с отрезанным языком. Целуй, но не болтай. Темное пятно — место опасного видения, мешающее соединять слова. Это магический круг нежной ткани на том месте, где следовало бы быть кости, подобный родничку на голове ребенка. Мне вспоминается первый великий сценарий «Сумеречной зоны» Рода Стерлинга' «Потерявшаяся девочка»: дыра в стене спальни засасывает ребенка в другое измерение. Вот так и в будуарной поэме «Кристабель» неспособность к речи — зона опустошений, способная прекратить существование поэзии Кольриджа. Муза-вампир «Кристабель» — греческая «ду-шительница» Сфинкс. Вот та загадка природы, которую не разрешить поэту. Она дарует видение, но отнимает речь. Джеральдина — прародительница лжи. Змей в саду — вкрадчивый, раздвоенный язык, поедающий освященное тело невинности и проникающий в него.

Итак, Кольридж и Кристабель — мужская героиня, лишенная речи, отныне уже не идентифицирующаяся ни с чем мужским. Кольридж — та «дева робкая», что «упреки / Возлюбленному шлет»" в «Эоловой арфе», и та женщина, что «о демоне рыдала»'" в «Кубла Хане». Кристабель в руках вампира — лира, на которой садистски играет демоническая природа. Но ее музыка — молчание. Историю природы не расскажешь, ведь она обязательно предает любящее ее сердце. На суше и на море: вынужденное повествование Старого Морехода — ранняя, слабая версия немоты Кристабель, избыточно многословный, Мореход пытается разгадать тайну, заставившую Кристабель замолчать. «Кристабель» в первой своей части — глубочайшая поэма. Она не испорчена сентиментальностью «Старого Морехода»; ее язык исполнен достоинства и целостен. Почему? Брачный Гость не смог переступить порог в «Старом Мореходе», потому что он — все еще мужчина. Брачный пир может идти своим чередом, но он его не увидит. В «Кристабель» порог преодолен и свадьба состоялась, потому что поэт отверг свой гендер. Он исчезает в своей героине и женится на своей музе, которая станет говорить вместо него. Джеральдина — чревовещатель. Она пишет поэму, а Кристабель проживает ее. Чем сильнее сексуальное унижение Кольриджа, тем сильнее его поэзия. Искусство преображается, нанося себе увечья.

Противоположности сходятся в «Кристабель»: порок и добродетель, мужское и женское, природа и общество. И над всем властвует демон. Нет места для жалости к себе в духе «Старого Морехода», осталась только нравственная, эмоциональная и сексуальная крайность. «Кристабель» — совершенная крайность. Священный союз, нечестивый брак и будуар — вершина видения, на которую муза возносит поэта. Как и в стихотворении «Уильяму Вордсворту», перед нами снова — богоявление, пик переживания. Джеральдина — поэтическая воля, чистое первичное Оно. Как в «Кубла Хане», все, разрушенное во исполнение пророчества, окружено табу. От Кристабель отворачиваются, ее преследуют. Тронутая, трогательная и неприкасаемая. Избранница демона, она создана, одновременно осквернена и посвящена. Как переодетый Клодий, Кольридж проникает на древние мистерии. Язычество вновь прорывается в культуру. Новая фаза истории начата изнасилованием. Я думаю, что «Кристабель» — один из источников «Леды и лебедя» Йейтса. Джеральдина