Личины сексуальности - Палья Камилла

взывает не к Богу, но к Вордсворту. А молится он о даровании поэзии — своей собственной поэзии. Вселенная стала театром секса и поэзии. Кольридж смотрит на Вордсворта, разыгрывающего свое представление. Но соблазненный и оплодотворенный Вордсвортом Кольридж оказывается в центре круга смотрящих на него глаз. Стихотворение исчезает, уступая место магическому кругу первичной сцены и семейного романа. В сходных местах из произведений Уитмена и Суинберна эротическая радость мазохистской мужской героини намного усилена кругом внимательно взирающих глаз.

«Уильяму Вордсворту» — подчеркнуто языческое стихотворение. Заклинание бога — жреца культа личности приводит к ритуальным публичным половым сношениям. Сексуальный эксгибиционизм и вуайеризм — в самом сердце искусства. Здесь, как и в «Кристабель», выражением жажды веры становится страстное желание подвергнуться изнасилованию.

Самая влиятельная мужская героиня в истории литературы — герой-рассказчик «Сказания о Старом Мореходе». Пассивную страдальческую натуру Морехода первым отметил Вордсворт. В издании «Лирических баллад» 1800 года Вордсворт перечисляет «существенные изъяны» поэмы: «во-первых, главное действующее лицо не наделено определенным характером... во-вто-рых, он не действует, но постоянно претерпевает воздействия». Блум говорит о «невероятной пассивности» Морехода. Грэм Хью сравнивает неподвижность корабля с «полным параличом воли». Джордж Уолли идет дальше: «Пассивность Морехода — пассивность Кольриджа»6. В моем прочтении «Старого Морехода» эта пассивность является главным психологическим фактом поэмы. Я отвергаю нравственные истолкования, восходящие к каноническому эссе Роберта Пенна Уоррена. Эдвард Э. Бостеттер шаг за шагом опровергает Уоррена: «Поэма является болезненно навязчивым рассмотрением человека, ставшего вследствие своего поступка центром вселенского внимания»7. Двести моряков, умирая, скорбно взирают на Морехода. Мужская героиня драматизирует свою жизнь и, как оперная примадонна, торжествует, утонченно, публично страдая. Взгляды всей вселенной сосредотачиваются на нем. Берущие в кольцо взгляды у Кольриджа: отчасти — параноидальная боязнь осуждения, отчасти — эротическое преклонение. Взгляды распинают героев, сковывая их парализующей пассивностью, жутким страхом перед миром.

С художественной точки зрения, сагам о мужских героинях всегда угрожает змееподобная динамика самоидентификации. Цепкорукий седобородый Мореход напоминает пресловутых «седовласых» отшельников Вордсворта с «парализованной рукой». По-моему, эта самоидентификация поэта настолько чрезмерна, что своей сентиментальностью ослабляет текст. Местами «Старый Мореход» написан настолько плохо, что напоминает пародию Льюиса Кэрролла: «„Пусти, седобородый лжец“ — / Старик его пустил». «Тут Гость себя ударил в грудь, / Он услыхал фагот». «И двести их, живых людей / (А я не слышал слов) /

С тяжелым стуком полегли, / Как груда мертвецов». Сказание — всего лишь ритуальный перезвон, мрачная туча судьбы. Строфы все больше напоминают дешевый фарс и беззаботно следуют друг за другом. «Старый Мореход» — одна из величайших английских поэм, и, тем не менее, она только что не пренебрегает языком. Видение и исполнение часто резко расходятся. Трезвые «стихотворения-собеседования» Кольриджа написаны с отменным вкусом; но с точки зрения истории литературы эти стихотворения, всецело принадлежащие эпохе чувствительности и неспособные сделать поэта знаменитым, вполне второстепенны. Такое же разобщение формы и содержания поражает поэзию преемника Кольриджа — Э. По. Французы упрекают Америку в том, что она пренебрегает своим величайшим поэтом — Э. По, но, может быть, в переводе Бодлера он звучит лучше, чем по-английски? Подобно Кольриджу, Э. По — гигант воображения, а у воображения — свои законы. В рассказах Э. По и в поэмах-мистериях Кольриджа демоническое открыто выражает себя. Дионис всегда избавляется от правил аполлонической формы.

Кольридж и Э. По захвачены видениями, выходящими за пределы языка и принадлежащими невыразимому в словах опыту сновидений. Я говорила о том, что психоанализ переоценивает лингвистический характер бессознательного. Жизнь сновидений — языческое кино. Остроумие сновидений вызвано тем, что в них со словами обращаются как с предметами. Кольридж и Э. По написали кинематографические произведения. Если бы кино уже было изобретено, возможно, они сняли бы фильмы, поскольку в их произведениях язык только мешает зрению. Оценивая язык «Старого Морехода» по меркам Возрождения или августинианства, мы придем к печальным результатам. Есть несколько великих строк, например: «Как изумруд, на нас плывут / Кругом громады льда»'. Я полагаю, что все эти удивительные фрагменты «Старого Морехода» предвкушают рождение «Кристабель», что на протяжении всей поэмы рвется к жизни холодная зеленая змея «Кристабель». Риторическая слабость Кольриджа и Э. По связана с искажением самоидентификации. Видение вызвала к жизни такая мощная сила бессознательного, что сознание — мастер форм — просто не поспевает за ней.

«Старый Мореход» — рапсодия мужской героини, переполненная проникновенными ариями: «Один, один, всегда один! / Один среди зыбей! / И нет святых, чтоб о душе / Припомнили моей». Эмоциональная выразительность такого рода доступна итальянскому, но не английскому языку. В припадке сентиментальности шекспировский Ричард II восклицает: «И всю мою обширную страну — / На маленькую, тесную могилку, / На тесную, убогую могилку»24 («Ричард II» III, 3). Подчеркнутая малость передает карикатурную ничтожность танцующих карликов. Эти «одни», распевающие на разные лады о своем одиночестве, перенаселяют поэму Кольриджа и воют, как стая собак. Значительная скорость идентификации заставляет его допустить неточную рифму «thump — lump» («стук» — «глыба»). Слишком смешная пасторальная комедия скрывается в наших односложных англосаксонских словах. В «Старом Мореходе» используется тот же принцип, что и в стихотворении «Уильяму Вордсворту» — языческий сексуальный эксгибиционизм. Жалость к самому себе в «Старом Мореходе» аналогична самобичеванию в культах древних богинь. Ни боли, ни унижения. Просто ритуальное средство приобщения к демоническому видению. Романтическая мужская героиня — кастрирующий самого себя адепт культа хтонической природы.

Личины в «Старом Мореходе» складываются в сексуальную аллегорию. Поэма начинается с того, что Мореход останавливает Брачного Гостя, когда тот собирается войти на брачный пир. Глубинная структура сцены точно соответствует началу «Кристабель»: незнакомец с «горящим взором» налагает заклятие на невинного героя, отдающегося во власть демонической мании. Мореход задерживает гостя своим скорбным рассказом, растянувшимся на всю поэму. В конце поэмы гость мрачно отворачивается от двери Жениха и удаляется. Брачный пир продолжается без него. Моя теория: Жених, Брачный Гость и Мореход — три составляющие Кольриджа. Жених — мужская личина, легко принятое обществом Я. Это возмужалое alter ego всегда желанно и отдалено за открытую дверь, через которую Доносятся взрывы веселого смеха. Брачный Гость, «близкий Друг» Жениха, — подросток, моляще домогающийся сексуального удовлетворения и коллективной радости. Чтобы получить желаемое, Брачный Гость должен слиться с Женихом. Но его постоянно удерживает призрачное Я, Мореход, наслаждающаяся пассивным страданием мужская героиня или Я, наделенное чертами гермафродита. Вечная подружка невесты, не вступающая в брак. Брачный Гость в конце отступает, потому что в очередной раз победило уязвленное жрецами Я. Гостю не стать Женихом. Сколько