Личины сексуальности - Палья Камилла

бы ни пытался он пройти через дверь на пир, всякий раз Мореход появляется и пресекает его движение своей соблазнительной историей. Путь к двери — навязчивая сцена сексуального затруднения Кольриджа. Остракизм и изгнание — романтическая дорога к идентичности. Войдет ли он в дверь когда-нибудь? Да, в «Кристабель». И только при помощи самой странной стратегии извращенности и транссексуальности.

Очевидный поворотный пункт истории Старого Морехода — убийство альбатроса, причина всех его страданий. С того времени как я прочитала поэму в средней школе, я считаю альбатроса ненужным довеском, покупкой коня к седлу, и называю манеру учителей и критиков обращать особое внимание на историю альбатроса и неубедительной, и ханжеской. Много позже я узнала, что идею альбатроса Кольриджу предложил не кто иной, как Вордсворт, что и подтверждает справедливость моей точки зрения. Альбатрос — самый грандиозный ложный след в истории поэзии. Он нужен лишь для того, чтобы привести к прегрешению. Мореход совершает мрачное преступление и становится средоточием космического гнева. Но он так же невинен, как теневые герои Кафки, вызванные к ответу перед безличным судом. В мире «Старого Морехода» всякий поступок немедленно наказывается. Утверждение мужского порицается, и человечество приговаривается к пассивному страданию.

Тот же самый драматический поворот встречается и в «Хрустальной шкатулке» Блейка: стоит герою-мужчине совершить поступок, и его изгоняют в пустыню. Мужчина Блейка превращается в плачущее дитя, инфантильно зависимое от рыдающей женщины. Морехода Кольриджа тоже уносит назад, к материнскому миру, сильное течение. Судно попадает в штиль: «Как пахнет гнилью — о, Христос! — / Как пахнет от волны, / И твари слизкие ползут / Из вязкой глубины». Застой, слизь. Видение первичного неразличения, хтонического болота порождения. Вселенная превратилась в одну большую утробу: клаустрофобия, никакого воздуха, повсюду кишат уродливые, слизкие твари, жившие на Земле до человека. Мореход взывает к Христу, но этот призыв совсем не то, чем кажется. Он показывает: интуицией великого поэта Кольридж вопреки своему сознательному приятию христианства понимает, что мир-болото Великой матери предшествует миру Христа и готов в любой момент поглотить его. Две ремарки подтверждают буквальную визуализацию Кольриджем хтонического болота: в одном месте он говорит о «Песках и Топях Зла», а в другом называет похоть «гнусным испарением Болота».

«Старый Мореход» — один из вариантов великой регрессии романтической поэзии к демоническому и первобытному. Каждый человек совершает морское путешествие из клетки древнего океана, из заводи внутриутробных вод. Все мы приходим в мир покрытые слизью и охваченные страстным желанием жить. «Так много молодых людей / Лишились бытия: / А слизких тварей миллион / Живет; а с ними я». Все надежды на красоту и зрелость умирают. Мужской силе не дано превзойти женскую силу. Мы живем в слизи тел, удерживающих в качестве заложника воображение. Рожденные матерями тела — невосстановимая природа, лишенная божественного искупления. «Слизкое море» хтонической природы уничтожает слово Христово. Кольридж сражен языческим видением, нахлынувшим на него из области, лежащей ниже его собственной этики и за ее границами. «Старый Мореход» выносит готическую сказку из исторического мира замков и аббатств на возвышенную сцену пустынной природы. Но расширение пространства — еще один тупик. Кольридж блестяще превращает открытое море в гниющий склеп, в то, что я назвала бы демонической утробой готики. В ту единственную черную дыру, из которой никогда не восстанет Христос. «Старый Мореход» — источник «Повести о приключениях Артура Гордона Пима» Э. По, живописующей ужасное путешествие на корабле-утробе и корабле-могиле. Эволюция и движение — иллюзия в сыром, замкнутом пространстве хтонической природы. Отсюда сокрушительная пассивность мужской героини. Человечество шатается под давлением матери-природы.

Я говорила о том, что язык «Старого Морехода» искажается во имя видения. Так, призыв к добру приводит к прямо противоположному результату, порождая зло. Произнесение имени Христова не освобождает Морехода из заточения в кошмарной утробе океана. Когда на горизонте появляется парус, надежда и радость на миг овладевают всеми. Мореход пытается сотворить новую молитву: «Услышь, Мария нас!» Но священный язык осквернен демоническим откровением. На корабле — непристойнейший женский призрак:

Рот красен, желто-золотой Ужасный взор горит:

Пугает кожа белизной,

То Жизнь по Смерти, дух ночной,

Что сердце леденит.

Бесполезно взывать к культу неба. Словно бы оскорбленная упоминаниями своего милосердного наследника, нежная Мадонна, праматерь, превращает свое появление в сенсацию. Блудница вавилонская, освобожденный демон. Ее губы алеют от возбуждения и от крови жертв. Вся — здоровье, и вся — болезнь. Маска красной смерти, Медуза, превращающая людей в камень, но и мать, возбуждающая застойную кровь своих сыновей, пока их тела каменеют в ее утробе. Дать жизнь — значит убить. Такова небесная мать, приходящая на зов. Вампир из тревожных снов людей. В «Вознесении святой Розы из Лимы» Обри Бердсли рисует выполненное в духе Кольриджа богоявление Мадонны-вампира. Сладострастно обнимающая святую Розу Мария висит в воздухе как ядовитое черное облако. Еще одно чудовищное богоявление происходит в фильме Ингмара Бергмана «Как в зеркале»25 (1961): безумная девушка видит Бога в образе сексуально агрессивного паука.

Волна демонического видения несет «Старого Морехода» с первой части по четвертую, но потом что-то происходит. Пятую — седьмую части охватывает неразбериха. Поэма восстанавливается лишь после того, как прерывается история Морехода и вновь воспроизводится рамочная повествовательная структура: Мореход удерживает Брачного Гостя перед дверью Жениха. «Старый Мореход» длится слишком долго, и длится без особого смысла, и я, кажется, знаю, где и почему допущена ошибка. В конце четвертой части Мореход видит в море морских змей: «Где тени ни бросал корабль, / Наряд их видел я, — / Зеленый, красный, голубой. / Они скользили над водой, / Там искрилась струя». Один из величайших моментов в истории романтической поэзии. Мы вернулись к началу времен. Твердь и воды еще не отделены друг от друга. Солнце — всего лишь яичный желток в белковом студне материнской материи. Первобытный океан кишит слизистой жизнью. Но вода — это и человеческое тело, испещренное венами. Эти змеи, выписанные с вергилиевской переливчатостью, представляют сковывающие нас цепи физической жизни. Человек — мучимый змеями Лаокоон. Все мы попались в сети рожденных матерями тел и бессильно бьемся в них. Почему морские змеи — это вены? Потому что все великие строки «Старого Морехода», как я уже говорила, предвещают рождение «Кристабель», а в ней описаны змейки изысканных голубых вен на босых ступнях вампира. Зеленая змея Джеральдина, душащая голубку, — демон хтонической природы, подавляющий человека триумфом своей воли.

Кольридж глубоко проник в царство демонического. Слишком глубоко, чтобы мгновенно спастись бегством в сферу общепринятого душевного волнения. Видение