Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

правил его сын, позади сидели он и его жена. Выйдя из автомобиля, Иванов задержался на минуту, разговаривая со своей женой. В это время к нему подошли два китайца. Прогремело два выстрела. Раненный в спину Иванов упал на тротуар. Один из террористов еще раз выстрелил в упор в раненого, а другой прострелил шину автомобиля. На звук револьверных выстрелов из помещения РЭК выбежали служащие и лица, явившиеся на регистрацию, и бросились в погоню за убийцами, но те скрылись в пассаже, выходившем на авеню Фош во Французской концессии.

Раненого Н.А. Иванова доставили в госпиталь, где он, не приходя в сознание, умер на операционном столе.

Незадолго до этого Н.А. Иванову звонили по телефону неизвестные лица, предупреждая его о готовившейся ему участи. Он сообщил об этом полиции, и к его квартире поставили охрану из русского и китайского полисменов. Из предосторожности Иванов стал выезжать на своем автомобиле в сопровождении К. Стеклова, одно время служившего телохранителем, и взрослого сына.

Убийство Н.А. Иванова на глазах многих эмигрантов, прибывших в комитет на регистрацию, произвело удручающее впечатление. Невольно была проведена параллель между убийством Мецлера и Иванова, вспомнилось недовольство японских властей по поводу отсутствия или недостаточной готовности работать на них, враждебная кампания и травля в «официозе русской колонии», тождественный метод ликвидации.

Единственным различием было то, что в первом случае японские власти искали виновников в коминтерновских кругах, а во втором – в гоминьдановских.

«Силы разложения, безнаказанно проводящие свою сатанинскую работу в Шанхае, в силу специфического положения этого города, с особенным и неослабеваемым вниманием следят и за жизнью русской эмигрантской колонии. Участь Н.А. Иванова была предрешена, потому что все его действия за период руководства РЭК были непрерывной борьбой с денационализацией и разложением, борьбой с чуждыми и враждебными интересам эмиграции иностранными влияниями, потому что, реально заботясь и защищая национальные, правовые и культурные интересы российской эмиграции и встречая поддержку и покровительство властей страны, нас приютившей, Н.А. Иванов был искренним другом национального Китая.

Силы, противодействующие всему этому, вынесли ему смертный приговор, который и был приведен в исполнение наемными чунцинскими агентами в роковой вчерашний день. Выстрелы по Н.А. Иванову рассчитаны как раз на дезорганизацию, на растерянность ответственных эмигрантских кругов, выстрелы, наконец, были направлены и в ту национальную власть, которая покровительствует РЭК, под защитой которой он находится»[215].

Как не похож этот панегирик на то, что еще так недавно писало «Русское время» о неуспешной работе РЭК и его руководства, обвиняя косвенно Н.А. Иванова в отсутствии интереса и преданности властям! Как фальшивы слова о его «непрерывной борьбе с денационализацией и разложением» после открытых обвинений в том, что он не мог «объединить русскую колонию» и что «поэтому нужно искать другого на его место».

Убийство Н.А. Иванова прошло менее замеченным. В эмигрантской и иностранной прессе меньше писали о «бессмысленности, дикости, низком, не оправданном ничем убийстве», чем тринадцать месяцев назад при убийстве К.Э. Мецлера.

Равнодушием нельзя этого объяснить. Если популярность Н.А. Иванова в русской колонии Шанхая и не была велика, все же она была заметна. В нем признавали человека, лишенного политических расчетов той категории людей, из которой японские власти выбирали себе сотрудников, вне зависимости, были ли они типа офицера Генерального штаба генерала Косьмина или типа полуграмотного забайкальского казака Третьякова. Заняв по назначению – не без собственного честолюбивого желания – пост главы РЭК в период наиболее напористого проникновения японских властей во все фазы эмигрантской жизни, Н.А. Иванов сознавал трудность своего положения. Между льстивыми официальными речами и резкими, подчас погромными статьями в «официозе» русской колонии пролегала та чреватая тяжкими последствиями дорога, по которой должен был идти невольный ставленник японских властей.

Окружение Куроки противилось назначению Н.А. Иванова. Его терпели постольку, поскольку он выражал готовность служить интересам русской общественности так, как хотели понимать это служение Куроки и его эмигрантские сотрудники.

Но Иванов не стал беспрекословным исполнителем заданий и предписаний Куроки, поэтому его перестали терпеть и уготовили ему участь Мецлера.

Вполне возможно, что, принимая назначение, Иванов не представлял себе всей сложности служения японским властям, когда они занимают доминирующее положение. С другой стороны, Иванов мог считать, что, связавшись с другими представителями японских властей, такими как начальник Военно-морского отдела и глава японской жандармерии, он обезвреживал Куроки и этим избавлял русскую колонию Шанхая от судьбы, выпавшей на долю русских колоний Маньчжурии и Северного Китая.

Возможно также, что подобные соображения совсем не тревожили Иванова. Некоторые видели в нем человека неуравновешенного, тщеславного, любившего играть видную роль, жить в почете, располагать общественными средствами, рассчитывавшего больше на свои связи с влиятельными людьми, чем на себя и свои способности.

Был ли Куроки черным ангелом русской колонии Шанхая? Нет никаких сомнений, что он вершил судьбой ее тридцатитысячного с лишним населения, создавал одни эмигрантские организации, закрывал другие, назначал одних, смещал других эмигрантских общественных деятелей и т. п.

Несомненно и то, что, если бы в Шанхае не было Куроки, а в Тяньцзине – Таки, на их местах стояли бы другие офицеры японской жандармерии и выполняли бы их работу с неменьшим усердием. Но простое выполнение обязанностей с различной долей усердия – одно, а творческое проявление своих сил и способности – другое.

Простым исполнителем заданий своего начальства Куроки не был. В начале деятельности в эмигрантской среде у него оказались соперники, желавшие не менее его играть руководящую роль в жизни русского Шанхая.

Из Дайрена прибыл полковник Миаказава с заданием Квантунской армии создать в Шанхае организацию типа Бюро по делам российских эмигрантов. Миаказава прочил себя на пост главного попечителя и опекуна русского Шанхая, положение неизмеримо большее по сравнению с тем, что было у него в Дайрене.

Особый консул по эмигрантским делам при японском генеральном консульстве Мацуда считал эмигрантскую среду своей личной сферой деятельности и ревниво оберегал ее от вмешательства. Но случилось так, что Миаказава принужден был вернуться в Дайрен ни с чем, а Мацуда был смещен с поста и послан в захолустье в Маньчжурию.

Честолюбивый, способный, строго замкнутый в себе, подчеркнуто вежливый, Куроки внешне выгодно выделялся из среды молодых японских офицеров жандармского типа. Его начальником был майор Кание, предпочитавший держаться в тени и поэтому предоставлявший Куроки широкое поле деятельности. Куроки значительно расширил рамки установленных трафаретов в отношении к дальневосточной эмиграции, которые обычно включали регистрацию, введение паспортов, обязательных курсов японского языка, военной подготовки и приведение эмигрантов к одному знаменателю.

Он ввел некоторые новшества по внедрению в эмигрантскую толщу основ «нового порядка». Ни в одном городе Китая