Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

еще не прибегали к политическим убийствам как к средству удаления нежелательных общественных деятелей русской эмиграции. В Шанхае, правда, это было легко сделать в силу того, что политические убийства и террористические акты стали в нем повседневными явлениями.

Приписать ли это новшество целиком Куроки или разделить сомнительную честь его введения между другими в его окружении? Кто был организатором и вдохновителем убийств К.Э. Мецлера и Н.А. Иванова? Предшествовавшие шаги, тождественность приемов преступлений безошибочно подсказывают, что организатором их была группа Куроки.

На похоронах К.Э. Мецлера венок от Куроки был одним из самых больших и заметных. На похоронах Иванова венка уже не понадобилось.

После убийства Мецлера в русской колонии открыто называли имена организаторов и вдохновителей преступления. Шанхайская пресса – одинаково эмигрантская и иностранная, – не называя имен, достаточно ясно указывала на Вэйсайд как на центр террористической деятельности.

Полиция Международного сеттльмента еще могла вести расследование преступления, хотя и тогда уже японские власти делали все возможное, чтобы помешать ходу следствия. Убийство же Н.А. Иванова было совершено в период тоталитарного японского режима, когда общественное мнение принуждено было замолкнуть, пресса оказалась в тисках цензуры, полиция была бессильна раскрывать преступления, совершенные при участии и с благословения властей.

Только после окончания войны вдова Н.А. Иванова, выступая свидетельницей на суде над одним из эмигрантов по делу о коллаборации с японскими властями, назвала убийцами своего мужа Куроки и Косьмина.

Еще через несколько лет в Токио один из ближайших сотрудников Куроки, Мори, делясь своими воспоминаниями о шанхайских событиях того времени, рассказал, что следующей жертвой политических убийц должен был стать генерал Косьмин.

Остается непонятным, почему Косьмину готовилась участь Мецлера и Иванова. Он был правой рукой Куроки, одним из вдохновителей и организаторов убийств двух глав РЭКа. Не потому ли, что, несмотря на все протаскивания Куроки, ему все же не удалось попасть на пост главы русского Шанхая, или потому, что, будучи своим человеком в «русском отделе» Куроки, он знал обо всем, что там делалось? Или просто потому, что его пригодность пришла к концу.

Если убийство Мецлера своей неожиданностью ошеломило даже японские круги, в особенности японское генеральное консульство, то убийство Иванова не произвело на них особенного впечатления. Не появилось ни спешных пресс-конференций, ни неуклюжих объяснений, не оказалось личных столкновений относительно выбора очередного главы русской колонии. Дело не в том, что политические убийства могли стать привычным делом, а в том, что Японии было не до участи какого-то эмигрантского общественного деятеля.

Япония готовилась к большим событиям, и замена премьера Фумимаро Конойя генералом Хидеки Тоодзи означала, что появление их не за горами. Менее чем через два месяца после назначения Тоодзи на пост премьера Япония, напав на Жемчужную гавань (Пёрл-Харбор) на Гавайях, начала Тихоокеанскую войну.

Приписывать Куроки введение старой орфографии и возвращение к юлианскому календарю не приходится, для этого в эмигрантских недрах нашлись собственные ретрограды. Вряд ли Куроки задумывался и над заменой «африканских танцев прелестью мазурки», для этого тоже нашлись доморощенные пуритане.

Роль Куроки сводилась к наивной и в то же время зловещей идее объединения российской эмиграции, что означало превращение ее в глухонемую массу, безропотно подчиненную «новому порядку». Для проведения в жизнь этой навязчивой японской идеи Куроки и подбирал себе соответствующие кадры из эмигрантской среды, но дальше Косьминых, Савинцевых и подобных им не мог найти ничего лучше, как не могли в Тяньцзине подобрать лучше Пастухиных, Гутманов и Караевых.

Проводя Косьмина на пост председателя РЭК, Куроки должен был иметь к нему какое-то доверие и уверенность в его преданности. Вполне возможно, что в деле убийства Мецлера и Иванова Косьмин явился вдохновителем, подавшим идею, как легко, пользуясь славой Шанхая как ареной чуть ли не ежедневных террористических актов, освободиться от нежелательных антияпонских общественных эмигрантских деятелей. Вполне возможно, что к делу убийства Мецлера и Иванова был привлечен небезызвестный в Шанхае Кожевников-Хованс, успевший совершенно самостоятельно между этими преступлениями организовать и провести убийство Мамонтова-Рябченко.

Люди, близко знавшие Хованса, рассказывали, что у него в квартире были частые совещания накануне убийств Мецлера и Иванова.

Если Куроки и был черным ангелом русского Шанхая, то надо признать, что он выполнял планы японского командования в отношении дальневосточной эмиграции. Можно еще поставить под вопрос степень его творческого начала в этом выполнении, но совершенно определенно заявить, что во всех его делах в русском Шанхае принимали участие не только советом, но и делом эмигрантские «гастролеры».

Дальнейшие манипуляции

Во время кампании против Н.А. Иванова на Вэйсайде на всякий случай был восстановлен отдел РЭК во главе с Н.К. Сережниковым. Это было понято в колонии как подготовка к изменениям в составе РЭК. Так и вышло в действительности. После убийства Иванова Сережников был переведен в РЭК на Мульмейн-Роуд и назначен на пост временно исполняющего должность председателя.

Это было время наиболее сильного давления на русскую колонию. Тихоокеанская война была в самом разгаре, и, хотя первый год ее принес Японии небывалые в ее истории успехи, напряжение сил уже остро чувствовалось в стране. Начав эту войну из честолюбивых расчетов на быстрое овладение всей Восточной и Юго-Восточной Азией, Япония поставила на карту все, чтобы выиграть ее прежде, чем иссякнут силы и ресурсы страны.

В планах японских военно-политических деятелей дальневосточная эмиграция являлась не каким-то посторонним телом, пребывавшим в планетарном пространстве, а частью целого. В соответствии с этим она должна была нести все тяжести и испытания войны наравне с японским народом. Еще со времени захвата Маньчжурии у японских властей по отношению к российской эмиграции появилось своеобразное чувство собственности.

Новое правление РЭК во главе с Сережниковым оказалось более подходящим для японских опекунов и более способным в деле внедрения «нового порядка» в толщу эмигрантской массы. Но результат этого рвения оказался совершенно неожиданным. Это внедрение не только еще больше углубило психологический раскол в эмиграции между ее про– и антитоталитарными фракциями, но и толкнуло некоторую часть ее искать покровительства и защиты в советском консульстве. Это было время, когда иностранная колония Шанхая полностью познакомилась с тупой, жестокой силой японской оккупации, когда в стяжавшей дурную славу тюрьме при жандармском управлении в Бридж-Хауз истязали и пытали заключенных иностранцев.

В соответствии с общей политикой оккупационных властей действовало и новое правление РЭК, применяя принуждения и угрозы, отказываясь выдавать паспорта тем, кого оно считало недостаточно преданными «новому порядку». По примеру Бюро по делам российских эмигрантов и Антикоммунистического комитета РЭК пытался организовать парады «во славу японского оружия» и проводить денежные поборы на военные цели, но ответом было увеличение очереди