Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Ивана Алексеевича и еланских коммунистов, выжечь полхутора. Он уже мысленно составил список тех, кого надо сжечь, а на случай, если б его часть пошла с Чира левее Вешенской, Мишка решил ночью самовольно отлучиться и побывать-таки в родном хуторе…

И вот он в хуторе!

Мишка зажег подряд семь домов, принадлежавших отступившим за Донец купцам Мохову и Атепину-Цаце, попу Виссариону, благочинному отцу Панкратию и еще трем зажиточным казакам, и только тогда тронулся из хутора.

Выехал за бугор, повернул коня. Внизу в Татарском, на фоне аспидно-черного неба искристым лисьим хвостом распушилось рыжее пламя. Огонь то вздымался так, что отблески его мережили текучую быстринку Дона, то ниспадал, клонился на запад, с жадностью пожирая строения.

С востока набегал легкий степной ветерок. Он раздувал пламя и далеко нес с пожарища черные, углисто сверкающие хлопья…» (VI, гл. 65).

Этой страшной сценой кончается в романе шестая его часть и третья книга – бессмысленным и жестоким уничтожением оставленных казачьих куреней и хозяйства. Трудно было комментировать эти сцены советским критикам – шолоховедам.

Изначально «белая» часть казачества представлена в романе и офицерами и генералами – Калединым и Красновым, сотником Чернецовым, «автономистом» Извариным и некоторыми другими. Но в ткань повествования входят только Листницкие. Уже в первых главах романа, где завязываются все узлы, сотник Евгений Листницкий участвует в конной скачке, где он со своей поджарой красавицей кобылицей проигрывает Мишке Коршунову и его жеребцу с могучими грудными мускулами. Семья Листницких – это помещики, у которых есть земля и на Дону, и в Саратовской губернии.

Листницкие живут не в Татарском, а недалеко – на другом хуторе или в поместье Ягодном. Самым богатым человеком на хуторе является Сергей Платонович Мохов. Он не казак, но он врос в донскую землю и прочно опутал своими купеческими сетями многие хутора и станицы.

«Похоронив параличного отца, он со щербатого рубля повел дело. Начал скупать по хуторам щетину и пух. Лет пять бедствовал, жулил и прижимал казаков окрестных хуторов на каждой копейке, а потом как-то сразу вырос из Сережки-шибая в Сергея Платоновича, открыл в станице галантерейную лавчушку, женился на дочке полусумасшедшего попа, взял немалое за ней приданое и открыл мануфактурный магазин. Вовремя начал Сергей Платонович мануфактурное дело. Из левобережных станиц, где бесплодна и жестка песчаная с каменным суглинком земля, по правую сторону Дона по распоряжению войскового правительства стали переселяться казаки целыми хуторами. Выросла и обросла постройками молодая Краснокутская станица; на рубеже с бывшими помещичьими землями, по рекам Чиру, Черной и Фроловке, над степными балками и логами, гранича с украинскими слободами, повылупились новые хутора. За товаром ездили верст за пятьдесят и больше, а тут вот она – лавка со свежими сосновыми полками, туго набитыми пахучим красным товаром. Широко, как трехрядную гармонь, развернул Сергей Платонович дело, помимо красного товара торговал всем, что надо в немудром сельском хозяйстве: кожевенный товар, соль, керосин, галантерея. В последнее время даже сельскохозяйственными машинами снабжал. С Аксайского завода косилки, сеялки-рядовки, плуги, веялки, сортировки чинным порядком стояли возле зеленостворчатой, прохладной в летнюю пору лавки. В чужом гаманце трудно деньгу считать, но, видно, немалую прибыль давала торговля смекалистому Сергею Платоновичу. Через три года открыл он хлебную ссыпку, а на другой год после смерти первой его жены взялся за постройку паровой мельницы.

В смуглый кулачок, покрытый редким, глянцевито-черным волосом, крепко зажал он хутор Татарский и окрестные хутора. Что ни двор – то вексель у Сергея Платоновича: зелененькая с оранжевым позументом бумажка – за косилку, за набранную дочери справу (подошло время девку замуж отдавать, а на Парамоновской ссыпке прижимают с ценой на пшеницу, – “Дай в долг, Платонович!”), мало ли за что еще… На мельнице девять человек рабочих; в магазине семеро да дворовой челяди четверо – вот их двадцать ртов, что жуют по купеческой милости» (II, гл. 1).

Для прочной завязки и с учетом замысла всего романа в Татарском должен появиться и большевик. Собственный большевик здесь, конечно же, вырасти не мог, и поэтому в хутор еще перед войной приезжает рабочий из Ростова-на-Дону, слесарь, который провел несколько лет в ссылке. Явно по поручению партии этот профессиональный революционер поселяется в казачьем хуторе и создает здесь ячейку. Автор дает ему весьма выразительную фамилию Штокман от слова Stock – палка. Он из обрусевших немцев. Симпатии у читателя образ Штокмана не вызывает, как и вся созданная им ячейка. Очевидно, что никакой социальной опоры в казачьем хуторе у большевиков нет и не может быть, это не бедная русская деревня, где, впрочем, у большевиков также не было почти никакого влияния – в русской деревне наиболее авторитетны были эсеры, хотя и их влияние на деревню было крайне мало; в деревне недовольных было много, но политических организаций здесь не имелось – Февральская революция и эсеры смогли опереться только на солдат – в 1917 году. Никакой идеализации большевистской ячейки, созданной в Татарском, на страницах романа нет, такая ячейка могла появиться, но не на хуторе, а в какой-нибудь станице. Мы читаем в романе:

«Вечером у косой Лукешки в половине Штокмана собирался разный люд: приходил Христоня; с мельницы Валет в накинутом на плечи замасленном пиджаке; скалозуб Давыдка, бивший три месяца баклуши; машинист Котляров Иван Алексеевич; изредка наведывался Филька-чеботарь, и постоянным гостем был Мишка Кошевой, еще не ходивший на действительную, молодой казак.

Резались сначала в подкидного дурака, потом как-то незаметно подсунул Штокман книжонку Некрасова. Стали читать вслух – понравилось. Перешли на Никитина, а около Рождества предложил Штокман почитать затрепанную, беспереплетную тетрадку. Кошевой, окончивший когда-то церковную школу, читавший вслух, пренебрежительно оглядел промасленную тетрадь.

– Из нее лапши нарезать. Дюже жирная.

Христоня глухо захохотал, ослепительно блеснул улыбкой Давыдка, но Штокман, переждав общий смех, сказал:

– Почитай, Миша. Это про казаков. Интересная.

Кошевой, свесив над столом золотистый чуб, раздельно прочел:

– “Краткая история донского казачества”. – И оглядел всех, выжидающе щурясь.

– Читай, – сказал Иван Алексеевич.

Мусолили три вечера. Про Пугачева, про вольное житье, про Стеньку Разина и Кондратия Булавина.

Добрались до последних времен. Доступно и зло безвестный автор высмеивал скудную казачью жизнь, издевался над порядками и управлением, над царской властью и над самим казачеством, нанявшимся к монархам в опричники. Заволновались. Заспорили. Загудел Христоня, подпирая головой потолочную матку. Штокман сидел у двери, курил из костяного с колечками мундштука, смеялся одними глазами.

В завалюхе Лукешки-косой после долгого отсева и отбора образовалось ядро человек в десять казаков. Штокман был сердцевиной, упрямо двигался он к одному ему известной цели. Точил, как червь древесину, нехитрые понятия и навыки, внушал к существующему строю отвращение и ненависть. Вначале натыкался на холодную сталь недоверия, но не отходил, а прогрызал…» (II, 9).

Для полноты картины автор рисует в романе и хуторскую интеллигенцию. Эти образы также не вызывают у читателя особой симпатии.

«По вечерам у Сергея Платоновича собиралась хуторская интеллигенция: Боярышкин – студент Московского технического училища; тощий, снедаемый огромным самолюбием и туберкулезом учитель Баланда; его сожительница – учительница Марфа Герасимовна – девушка нестареющая и круглая, с постоянно неприлично выглядывающей нижней юбкой; почтмейстер – чудаковатый, заплесневелый, с запахом сургуча и дешевых духов холостяк. Изредка наезжал из своего имения гостивший у отца – помещика и дворянина – молодой сотник Евгений Листницкий. По вечерам пили на террасе чай, тянули никчемные разговоры, и, когда обрывались вялые разговорные нити, кто-либо из гостей заводил дорогой, в инкрустациях хозяйский граммофон.

Изредка, в большие праздники, любил Сергей Платонович пустить пыль в глаза: созывал гостей и угощал дорогими винами, свежей осетровой икрой, ради этого случая выписанной из Батайска, лучшими закусками. В остальное время жил узко. Единственное, в чем не отказывал себе – это в книгах. Любил Сергей Платонович читать и до всего доходить собственным цепким, как повитель, умом» (II, гл. I).

Большевик Илья Бунчук и его подруга Анна появляются в романе только в третьей части – он идет добровольно на фронт как вольноопределяющийся, и также по заданию партии – чтобы изучить на практике военное искусство. Бунчук – хороший пулеметчик, и он постепенно привлекает на свою сторону пулеметную команду. Бунчук из простых рабочих, но он также из казаков и весьма образован. Мы видим его первый раз глазами Евгения Листницкого:

«Сотник еще раз оглядел невысокую плотную фигуру Бунчука. Напоминал он обдонское дерево караич: ничего особенного, бросающегося в глаза в нем не было, – все было обычно, лишь твердо загнутые челюсти да глаза,