Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Роман о донском казачестве

«Тихий Дон» издается в разных сериях. В моей библиотеке есть издание этого романа в серии «Мировой военный роман». М. Горький, прочитав первые две книги «Тихого Дона», был склонен отнести его к «областнической литературе». Во многих отношениях Горький был прав, ибо в «Тихом Доне» с особой тщательностью изображены все стороны жизни и службы именно донского казачества. Отмечал Горький, как и многие профессиональные критики и литературоведы, особый язык романа, полный слов и выражений из своеобразного казачьего диалекта и из простонародной речи.

Многие из читателей и критиков, познакомившись лишь с первыми двумя-тремя частями романа, то есть с его первой книгой, полагали, что «Тихий Дон» – это типичный бытовой роман. Действительно, в романе с особой тщательностью изображен быт казачьей семьи, ее уклад и все типичные особенности казачьего куреня. Но казак – это не просто крестьянин, это также опытный воин, и у него всегда под рукой и оружие, и обученный боевой конь. Казачий хутор в течение часа может выставить одну-две боевые сотни, а станица – хорошо вооруженный казачий полк.

Крестьянин, крестьянка, русский мужик появились на страницах русской литературы лишь с середины XIX века. Но у Тургенева это были лишь несколько поверхностно обрисованных образов. «До Льва Толстого в нашей литературе и мужика-то не было», – восклицал Ленин. Только для Некрасова и писателей-народников русский крестьянин и человек из народа – это главные образы. Он раб, крепостной или недавний крепостной, его бьют, отдают в солдаты, он должен работать много и тяжело – и не только на себя, но и на барина-помещика, он беден, угнетен и унижен.

Не таков донской казак. У него много земли, и это лучший в России чернозем, придонские степи. Казаки не были крепостными ни в XIX, ни в XVII – XVIII веках. Они свободные работники на своей казачьей земле, которая принадлежит войску и нарезается большими паями каждой казачьей семье. Казак сроднен с землей и со всей природой и просторами Дона. Он трудится на земле много, но этот труд – в радость, а не в тягость, ибо плоды труда идут в первую очередь семье самого казака. Казак не угнетен и не унижен, и у него развито и чувство собственного достоинство, и чувство казачьей солидарности.

Труд на земле для казака – это радость, и картины такого труда мы можем увидеть уже на первых страницах «Тихого Дона».

«С Троицы, – читаем мы в одной из первых глав первой книги романа, – начался луговой покос. С самого утра зацвело займище праздничными бабьими юбками, ярким шитвом завесок, красками платков. Выходили на покос всем хутором сразу. Косцы и гребельщики одевались будто на годовой праздник. Так повелось исстари. От Дона до дальних ольховых зарослей шевелился и вздыхал под косами опустошаемый луг» (I, гл. 9). Все действие романа разворачивается строго по календарю сельских работ – покос, посев, уход за животными, уборка урожая, заготовка леса и дров. О Григории Мелехове как о женихе говорят в семье Коршуновых «добрый работник» – «как и брат его Петр». Любит работать и богатый Коршунов, он никогда не сидит без дела. Не может бездельничать и отец Григория Пантелей Прокофьевич. Трудолюбие – главная черта казака. Семья, которая хорошо работает, и живет хорошо. «Хутор, зажиревший от урожая, млел под сентябрьским прохладным сугревом, протянувшись над Доном, как бисерная змея поперек дороги. В каждом дворе – полнокровная горько-сладкая жизнь» (II, гл. 3).

Конечно, в станицах и на хуторе Татарском не все живут так хорошо, но голодных и раздетых здесь нет. Хуже живут некоторые из работников иногородних, хуже живут семьи, где мало мужчин, кто-то умер, а то и убит. Есть казаки не слишком трудолюбивые, к которым относится и Мишка Кошевой.

Да, конечно, казак несет не только почти пожизненную воинскую повинность, он учится скакать на коне, рубить и стрелять с детства. Он должен являться на службу и сборы со своим конем и всем снаряжением. Но для большинства казаков это стало уже частью их жизни, мало кто тяготится службой. А для большинства старых казаков служба и даже война – предмет их гордости и постоянных воспоминаний. Неудивительно, что большевик Иосиф Штокман находит в хуторе Татарском очень мало людей, способных хотя бы прислушаться к его социал-демократической агитации. Своей жизнью казак доволен.

В самом конце мировой войны, возвращаясь на время в родной хутор, Григорий Мелехов мечтает о мирном труде на своей земле.

«Ломала его усталость, нажитая на войне. Хотелось отвернуться от всего бурлившего ненавистью враждебного и непонятного мира… Но когда представлял себе, как будет в весне готовить бороны, арбы, плесть из краснотала ясли, а когда разденется и обсохнет земля, – выйдет в степь; держась наскучившимися по работе руками за чапиги, пойдет за плугом, ощущая его живое биение и толчки; представляя себе, как будет вдыхать сладкий дух молодой травы и поднятого лемехами чернозема, еще не утратившего прелестного аромата снеговой сырости, – теплело на душе. Хотелось убирать скотину, метать сено, дышать увядшим запахом донника, пырея, пряным душком навоза. Мира и тишины хотелось» (V, гл. 13).

Но и через год в разгар гражданской войны мысли у Григория те же:

«Отдохнуть бы, Григорию, отоспаться. А потом ходить по мягкой пахотной борозде плугарем» (VI, гл. 10).

Даже командуя дивизией повстанцев-казаков, Григорий думает об отпуске – для работы-отдыха. Получив такой отпуск на неделю, он провел пять суток в Татарском – «посеял себе и теще» (VI, гл. 50). О мирной работе мечтает Григорий, когда едет домой с польской войны.

Самоидентификация казаков

Казаки – это часть коренной русской нации, однако их самоидентификация отличалась от самоидентификации русского крестьянства. «Мы не мужики, не москали, не хохлы – мы казаки». Вот короткий диалог Штокмана с Афонькой Озеровым и с Алешкой Шамилем:

«– А ты кто?

– Я-то казак, а ты не из цыганев?

– Нет. Мы с тобой обое русские.

– Брешешь! – раздельно выговорил Афонька.

– Казаки от русских произошли. Знаешь про это?

– А я тебе говорю – казаки от казаков ведутся.

– В старину от помещиков бежали крепостные, селились на Дону, их-то и прозвали казаками.

– Иди-ка ты, милый человек, своим путем, – сжимая запухшие пальцы в кулак, сдержанно-злобно посоветовал Алексей безрукий и заморгал чаще.

– Сволочь поселилась! Ишь, поганка, в мужиков хотел переделать!» (II, гл. 5).

От русского крестьянства казаков отличает не только отсутствие воспоминаний о недавнем крепостном праве, но и их особенная приверженность к православию, к Церкви, которой в простых русских деревнях не было. Но отличались казаки от основной массы русских крестьян и своим внешним обликом – это было следствие войн с Турцией, с Персией, а также с кавказскими горцами. Не один лишь Прокофий Мелехов привез себе жену из далекой туретчины.

Автор рисует нам жизнь донского казачества с несомненной симпатией, даже с любовью. Он не скрывает темноты большей части простых казаков и многих еще сохранившихся у них в быту жестких обычаев и нравов. Мы видим на страницах романа и казаков – насильников, мародеров, способных не только ограбить дома ушедших к «красным» других казаков или воронежских крестьян, но и рубить по частям попавшего к ним в плен красного командира или комиссара. И тем не менее автор показывает нам и многие привлекательные черты казачьего быта и казачьих традиций, их дисциплины и мужества. «“Тихий Дон” далек от идиллий, – писал один из шолоховедов Ф. Бирюков. – Допотопная старина, патриархальщина, дикие суеверия, бытовая отсталость, порой ужасная и отвратительная, тоже вошли в роман. Но неизмеримый перевес положительного, светлого, нерастраченной силы, богатырской неодолимости и здорового начала – все то, на чем держится “Тихий Дон”, отличает роман от тех мрачных повестей и романов, в которых мы видим нагнетение ужасов и прямые несообразности или нудное бытописательство и пейзанство»[313].

Автор «Тихого Дона» подчеркивает не только воинскую доблесть казаков и их большую физическую силу, но также развитое у большинства казаков чувство собственного достоинства, их лихость и широту, их коллективизм и готовность в бою и труде поддержать друг друга. Во многих частях книги автор как бы любуется казачеством, этим своеобразным племенем, этой особой и сильной породой русских православных людей. Мы можем прочесть в романе такие, например, строки:

«С истинно британским высокомерием смотрел он (английский полковник) на разнохарактерные смуглые лица этих воинственных сынов степей, поражаясь тому расовому смешению, которое всегда бросается в глаза при взгляде на казачью толпу; рядом с белокурым казаком-славянином стоял типичный монгол, а по соседству с ним черный, как вороново крыло, молодой казак, с рукою на грязной перевязи, вполголоса беседовал с седым библейским патриархом, – и можно было биться об заклад, что в жилах этого патриарха, опирающегося на посох, одетого в старомодный казачий чекмень, течет чистейшая кровь кавказских горцев» (VII,