Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Женщина-казачка

Все критики отмечали силу женских образов в «Тихом Доне». Образ Аксиньи – это один из лучших женских образов в русской литературе ХХ века. Об образах Аксиньи Астаховой и Григория Мелехова в нашей критике писали много, и нет необходимости повторять уже сказанное. Но почти все казачки, которых мы встречаем на страницах романа, по своему красивы – и как матери, и как жены. Вот только несколько примеров.

Вернувшись с войны домой, Григорий думает, глядя на Петрову Дарью и на свою Наталью: «Казачку из всех баб угадаешь. В одежде привычка, чтоб все на виду было, хочешь – гляди, а не хочешь – нет. А у мужичек зад с передом не разберешь, как в мешке ходят» (V, гл. 13)

«С крыльца сошла хозяйка, высокая, красивая и дородная, что боярыня, казачка. Рукава розовой вобранной в юбку рубахи на ней были засучены, оголяя смуглые точеные руки. Она несла цыбарку; широко и вольно, свойственной лишь казачкам щеголеватой походкой прошла на коровий баз» (V, гл. 21).

«Прохор догнал подводы. Навстречу ему, от головы движущегося обоза на прекрасном темно-гнедом коне наметом скакала баба. Поравнявшись с Прохором, натянула поводья. Конь под ней был оседлан богатым седлом, нагрудная прозвездь и уздечка посверкивала серебром, даже крылья седла были не мало не обтерты, а подпруги и подушка лоснились глянцем добротной кожи. Баба умело и ловко сидела в седле, в сильной смуглой руке держала правильно разобранные поводья, но рослый служивый конь, как видно, презирал свою хозяйку; он выворачивал налитое кровью глазное яблоко, изгибал шею и, обнажая желтую плиту оскала, норовил цапнуть бабу за круглое, вылезшее из-под юбки колено.

Прохор, любуясь круглым красивым лицом казачки, с удовольствием вслушиваясь в мягкий тембр ее низкого, контральтового голоса, крякнул» (VI, 49).

«Молодая, низенькая, складная, как куропатка, казачка со смуглым лицом и черными лепными бровями, стоя спиной к печи, вязала чулок» (VI, гл. 9).

Автор не осуждает, а, скорее, жалеет красивую Дарью – жену Петра. И в других случаях, где есть что-то грешное, почти никогда нет осуждения. «Вдова Мария, открыто бегавшая к Мишке Кошевому, веснушчатая, но ладная казачка, заводила низким, славившимся на весь хутор, почти мужским по силе и густоте голосом».

Хорошее и плохое в казачестве

Уже первые критики и рецензенты романа «Тихий Дон», независимо от того хвалили или ругали они эту книгу, не могли не отметить любовь автора к казачеству, а иногда просто любование казаком или казачкой.

Замечал об этом в одной из статей и А. М. Горький: «автор “Тихого Дона” пишет как казак, влюбленный в Дон, в казацкий быт, в природу»[314]. Разбирая еще только первые две книги романа – без его центральной шестой части – известный в начале 30-х годов критик С. Динамов писал: «Ломок и неровен художественный строй “Тихого Дона”, различны в нем, хотя и одним узлом завязаны – начала и концы. Но есть в его кипящем разнообразии и некое единство. Это отношение автора к привольной и сытой казацкой жизни, не разворошенной еще войной и революцией. Полной – до краев мерой – отмерена им бережливая любовь к этой обильной жизни. Все здесь кажется ему важным и значительным, мелочи вырастают в крупное, достойное внимания, детали обретают свою ценность»[315].

Нельзя сказать, что автор идеализирует казаков. Он не скрывает их недостатков и пороков. Мы видим не только темноту, малограмотность большей части казаков хутора Татарского, но даже дикость и грубость нравов. С дикой сцены убийства хуторянами бабушки Григория Мелехова – турчанки, привезенной его дедом Прокофием с предпоследней турецкой войны, начинается роман. Ее обвиняют в колдовстве и море скота.

Мы видим казаков-насильников, которые затащили в вагон и изнасиловали полячку – горничную Фросю. Не скрывает автор романа и того, что в революцию 1905 года казаки были усмирителями.

Грабеж домов и имущества жителей городов и сел во время войны – это не грех, это старинный обычай. Казаки в прошлые века жили грабежами и набегами. Война для них – не только защита отечества, но и способ пополнить хозяйство награбленным добром. Даже в другой казачьей станице, где многие казаки ушли с красными на север, казаки из армии Краснова грабят семьи других казаков. В этом принимает участие и Пантелей Прокофьевич, который приехал с Дарьей – как же, его сын Григорий командует здесь сотней. Григорий протестует, но помешать не может – это обычай, не отказываться же из-за этого от родства.

Вот картина наступления казачьего полка на румынском фронте: «Казаки, разбитые непрестанным походом, шли иззябшие и злые за себя, за лошадей, за все, что приходилось терпеть, раскрывали соломенные крыши построек; в деревнях, уцелевших от разгрома, не стеснялись воровать скудный кормишко, и никакими угрозами со стороны командного состава нельзя было удержать их от произвола и воровства.

Уже неподалеку от румынской территории, в какой-то зажиточной деревушке, Чубатый ухитрился выкрасть из амбара с меру ячменя. Хозяин поймал его с поличным, но Чубатый избил смирного, престарелого бессарабца, а ячмень унес-таки коню. Взводный офицер застал его у коновязи. Чубатый навесил торбу коню, ходил оглаживая дрожащими руками его запавшие мослаковатые бока, как человеку засматривал ему в глаза.

– Урюпин! Отдай ячмень, сукин сын! Тебя же, мерзавца, расстреляют за это!..

Чубатый глянул на офицера задымленным косым взглядом и, хлопнув под ноги фуражку, в первый раз за свою бытность в полку разразился истошным криком:

– Судите! Расстреляйте! Убей меня тут, а ячмень не отдам!.. Что мой конь должен с голоду сдыхать? А? Не отдам ячмень! Зерна одного не отдам! – Он хватался за голову, то за гриву жадно жевавшего коня, то за шашку…

Офицер постоял молча, поглядел на чудовищно оголенные конские кострецы и, кивнув головой, сказал:

– Что ж ты горячему-то даешь зерно?

В голосе его явственно сквозило смущение.

– Не, он остыл уж, – почти шепотом ответил Чубатый, собирая на ладонь упавшие из торбы зерна и вновь ссыпая их туда же» (IV, гл. 4).

И так везде. Автор как бы даже и не осуждает казаков.

Отнимают зерно у молдаван или румын многие казаки. Но не Григорий. Однако когда он вспоминает о других, он не осуждает.

О конокраде Максимке Грязнове в «Тихом Доне» говорится скорее с иронией, чем с негодованием.

«Максимка Грязнов, сосед Коршуновых, беспутный и веселый казак, по всему станичному юрту стяжавший до войны черную славу бесстрашного конокрада. “Меркулову ух, куда ни подошло коней уводить – на цыгана похож и все такое… а вот не ворует. А ты, Максим, конский хвост – и то в жар тебя шибанет!” – постоянно смеялись над Грязновым казаки. Максимка краснел, жмурил голубой, как льняной цветок, глаз, пакостно отшучивался» (IV, гл. 8).

В Польше казак отнимает у проходившего мимо еврея часы, а видя протест, еще и избивает ограбленного. Ничего не будет ни от начальства, ни от своих казаков.

Можно сказать, что автор снисходителен к недостаткам и даже порокам казачества. Он склонен их простить, полагая, что достоинства казаков превосходят их недостатки. У казаков высоко ценится не только трудолюбие, но и воинская доблесть, мужество, это, как правило, физически сильные и выносливые люди, с высоко развитым по тому времени чувством собственного достоинства.

Как я уже писал выше, Мишка Коршунов – это отрицательный тип в романе «Тихий Дон». Он станет одним из палачей, и старик Пантелей Прокофьевич не пустит его в свой курень – «негоже нам, Мелеховым, иметь дело с палачами». Но вот как рисует автор портрет Митьки Коршунова на войне:

«Улыбаясь, топтал Митька землю легкими волчьими ногами, и было много в нем от звериной этой породы: в походке увалистой – шаг в шаг, в манере глядеть исподлобья зелеными зрачкастыми глазами: даже в повороте головы: никогда не вертел Митька контуженной шеей – поворачивался всем корпусом, коли надо было оглянуться. Весь скрученный из тугих мускулов на широком костяке, был он легок и скуп в движениях, терпким запахом здоровья и силы веяло от него, – так пахнет поднятый лемехами чернозем в логу. Была для Митьки несложна и пряма жизнь, тянулась она пахотной бороздой, и он шел по ней полноправным хозяином. Так же примитивно просты и несложны были его мысли: голоден – можно и должно украсть, хотя бы и у товарища, и крал, когда был голоден; износились сапоги – проще простого разуть пленного немца; проштрафился, надо искупить вину – и Митька искупал: ходил в разведку, приносил снятых им полузадушенных немецких часовых, охотником шел на рискованнейшие предприятия. В 1915 году попался в плен, был избит и изранен тесаками, а ночью, изломав до корней ногти, продрал крышу сарая и бежал, захватив