Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Вот эпизод другой: «…Навстречу ему, от головы движущегося обоза, на прекрасном темно-гнедом коне наметом скакала баба. Конь под ней был оседлан богатым седлом, нагрудная прозвездь и уздечка посверкивали серебром, даже крылья седла были нимало не обтерты, а подпруги и подушки лоснились глянцем добротной кожи.

Баба умело и ловко сидела в седле, в сильной смуглой руке твердо держала правильно разобранные поводья, но рослый служивский конь, как видно, презирал свою хозяйку: он выворачивал налитое глазное яблоко, изгибал шею и, обнажая желтую плиту оскала, норовил цапнуть бабу за круглое, вылезшее из-под юбки колено…

– Ты не обгонял, дяденька, подводы с ранеными?

– Вон в этой балке есть больные и раненые, – со вздохом ответил Прохор.

Баба взмахнула плетью, конь ее круто повернулся на одних задних ногах, бело сверкнул набитой в променожье пеной, пошел рысью, сбиваясь с ноги, переходя на намет» (VI, гл. 9).

А вот косяк лошадей, жеребцов, маток, «водимых могучим старым жеребцом Бахарем». Их поведение при грозе:

«Лошади в косяке затоптали. Со всей силой натягивая поводья, Кошевой крикнул, желая ободрить лошадей:

– Стой! Тррр!..

При сахарно-белом зигзаге молнии, продолжительно скользившей по гребням тучи, Кошевой увидел, как косяк мчался на него. Лошади стлались в бешеном намете, почти касаясь лоснящимися мордами земли. Раздутые ноздри их с храпом хватали воздух, некованые копыта выбивали сырой гул. Впереди, забирая предельную скорость, шел Бахарь. Кошевой рванул лошадь в сторону и едва-едва успел проскочить. Лошади промчались и стали неподалеку. Не зная того, что косяк, взволнованный и напуганный грозой, кинулся на его крик, Кошевой вновь еще громче зыркнул:

– Стойте! А ну!

И опять – уже в темноте – с чудовищной быстротой устремился к нему грохот копыт. В ужасе ударил кобыленку свою плетью меж глаз, но уйти в сторону не успел. В круп его кобылицы грудью ударилась какая-то обезумевшая лошадь, и Кошевой, как кинутый пращой вылетел из седла. Он уцелел только чудом: косяк основной массой шел правее его… Мишка поднялся и, стараясь хранить возможную тишину, осторожно пошел в сторону» (VI, гл. 3).

Это или очевидец, или запись рассказа, который автор по-своему расцветил. Что за сочетание – «сырой гул».

Самого подробного и необычного портрета удостоился в романе жеребец Мальбрук:

«У него маленькая сухая змеиная голова. Уши мелки и подвижны. Грудные мускулы развиты до предела. Ноги тонкие, сильные, бабки безупречны, копыта обточены, как речной голыш. Зад чуть висловат, хвост мочалист. Он – кровный донец. Мало того: он очень высоких кровей и в жилах его ни капли иномеси, и порода видна во всем. Кличка его Мальбрук.

На водопое он, защищая свою матку, бился с другим, более сильным и старым жеребцом, и тот сильно зашиб ему левую переднюю ногу, несмотря на то, что жеребцы на попасе всегда раскованы. Они вставали на дыбы, грызли друг друга, били передними ногами, рвали один на другом кожу. Отарщика возле не было, – он спал в степи, подставив солнцу спину и раскоряченные ноги в пыльных накаленных сапогах. Противник свалил Мальбрука на землю, потом гнал далеко-далеко от косяка и, оставив там истекающего кровью, занял оба косяка, увел вдоль по обочине Топкой балки.

Раненого жеребца поставили на конюшню, фельдшер залечил ему ушибленную ногу. А на шестой день Мишка Кошевой, приехавший к смотрителю с докладом, стал свидетелем того, как Мальбрук, управляемый могучим инстинктом продолжателя рода, перегрыз чумбур, выскочил из станка и, захватив пасшихся возле казармы стреноженных кобылиц, на которых ездили отарщики, смотритель и фельдшер, погнал их в степь – сначала рысью, потом начал покусывать отставших, торопить. Отарщики и смотритель выскочили из казармы, слышали только, как на кобылицах звучно лопались живцы.

– Спешил нас, проклятый сын!.. – Смотритель выругался, но смотрел вслед удалявшимся лошадям не без тайного одобрения.

В полдень Мальбрук привел и поставил лошадей на водопой. Маток отняли у него пешие отарщики, а самого, заседлав, увел Мишка в степь и пустил в прежний косяк» (VI, гл. 6).

Общее восхищение миром лошадей и уважение к ним

«За два месяца службы в отарщиках Кошевой внимательно изучил жизнь лошадей на отводе и проникся глубоким уважением к их уму и нелюдскому благородству… Но много было в отношениях лошадей и людского. Например, замечал Мишка, что стареющий жеребец Бахарь, неукротимо злой и грубоватый в обращении с кобылицами, выделял одну четырехлетнюю красавицу, с широкой прозвездью во лбу и горячими глазами. Он всегда был около нее встревожен и волнующе резок, всегда обнюхивал ее с особенным сдержанным и страстным похрапом. Он любил на стоянке класть свою злую голову на круп любимой кобылицы и дремать так подолгу. Мишка смотрел на него со стороны, видел, как под тонкой кожей жеребца вяло играют связи мускулов, и ему казалось, что Бахарь любит эту кобылицу по-старчески безнадежно-крепко и грустно» (VI, гл. 6).

Конь и казак в бою.

Впечатляют в романе картины казака и коня в бою, когда жизнь всадника зависит от его лошади.

Чаще всего мы видим на коне Григория.

Вот несколько эпизодов. Перед атакой сотни.

«В первую минуту под ним споткнулся конь, попав ногой в заваленную снегом сурчину. Григорий выправился в седле, побледнел от злости и сильно ударил коня шашкой плашмя. Под ним был добрый, взятый у одного из вешенских, строевой резвач, но Григорий относился к нему с затаенной недоверчивостью. Он знал, что конь за два дня не мог привыкнуть к нему, да и сам не изучил его повадок и характера – боялся, что не будет чужой конь понимать его сразу, с крохотного движения поводьями так, как понимал свой, убитый под Чистяковкой. После того как удар шашки взгорячил коня и он, не слушаясь поводьев, захватил в намет, Григорий внутренне похолодел и даже чуть не растерялся. “Подведет он меня!” – полохнулась колючая мысль. Но чем дальше и ровнее стлался в машистом намете конь, чем больше повиновался он еле заметному движению руки, тем увереннее и холоднее становился Григорий. На секунду оторвавшись взглядом от двигавшейся навстречу качкой раздробившейся лавы противника, скользнул он глазами по шее коня. Рыжие конские уши были плотно и зло прижаты, шея, вытянутая, как на плаху, ритмически вздрагивала. Григорий выпрямился в седле, жадно набрал в легкие воздуха, глубоко просунул сапоги в стремена, оглянулся. Сколько раз он видел позади себя грохочущую, слитую из всадников и лошадей лавину, и каждый раз его сердце сжималось страхом перед надвигающимся и каким-то необъяснимым чувством дикого, животного возбуждения. От момента, когда он выпускал лошадь, и до того, пока дорывался до противника, был неуловимый миг внутреннего преображения. Разум, хладнокровие, расчетливость – все покидало Григория в этот страшный миг, и один звериный инстинкт властно и неделимо вступал в управление его волей» (VI, гл. 37).

Много коней пало в бою под Григорием. Мы видим, что и казаки, если против них противник с конем, сначала стреляют в коня, потом в солдата. Вот один из эпизодов – не желая ждать вечера, чтобы проверить подчиненные ему сотни, окопавшиеся на левом берегу Дона, Григорий решил ехать через открытый для огня луг.

«Григорий, не любивший ожидания, решил ехать сейчас же. “Ахну наметом во всю конскую резвость, небось не попадут!” – подумал он, выезжая из кустов. Выбрал зеленую гривку верб, отножиной выходившую из придонского леса, поднял плеть. От удара, обжегшего круп, от дикого гика конь дрогнул всем телом, заложил уши и, все больше набирая скорость, птицей понесся к Дону. Не успел Григорий проскакать полсотни саженей, как с бугра правобережья навстречу ему длинными очередями затакал пулемет. “Тюуть! Тюуть! Тюуть! Тью! Тью!” – по-сурчиному засвистали пули. “Увышал, дядя!” – подумал Григорий, стискивая конские бока, пуская поводья, касаясь щекой вихрившейся под встречным ветром конской гривы. И, словно угадав его мысль, красный пулеметчик, лежавший за зеленым щитком станкового пулемета где-то на беломысном бугре, взял прицел с упреждением, резанул струею пулеметного огня ниже, и уже перед передними копытами коня смачно зачмокали, по-змеиному зашипели накаленные в полете пули… Приподнявшись на стременах, Григорий почти лежал на вытянутой конской шее. Со страшной быстротой катилась навстречу зеленая грядина верб. Когда он достиг уже половины пути, с Семеновского бугра садануло орудие. Железный скрежет снаряда потряс воздух. Близкий грохот разрыва заставил Григория качнуться в седле. Еще не заглох в ушах его