Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

на память обозную упряжь. Поэтому-то многое и сходило Митьке, и хотя и был в полку на последнем счету, любили его казаки за веселый улыбчивый нрав, за похабные песни (на них был Митька мастер не из последних), за товарищество и простоту, а офицеры – за разбойную лихость» (VI, гл. 6).

Не без доли симпатии рисует автор даже образ Чубатого, любителя убивать; возможности для этого ему в избытке дает война.

«С последней маршевой сотней влили в полк третьеочередников. Один из них, казак станицы Казанской, Алексей Урюпин попал в один взвод с Григорием. Был Урюпин высок, сутуловат, с выдающейся нижней челюстью и калмыцкими косицами усов; веселые, бесстрашные глаза его вечно смеялись, несмотря на возраст, светил он лысиной, лишь по бокам оголенного шишкасто-выпуклого черепа кустились редкие русые волосы. С первого же дня дали казаки ему прозвище Чубатый. Под Бродами после боя полк отдыхал сутки. Григорий стоял с Чубатым в одной халупе. Они разговорились.

– У тебя сердце жидкое. А баклановский удар знаешь? Гляди!

Чубатый выбрал росшую в палисаднике престарелую березку, пошел прямо на нее, сутулясь, целясь глазами. Его длинные, жилистые, непомерно широкие в кисти руки висели неподвижно.

– Гляди!

Он медленно заносил шашку и, приседая, вдруг с страшной силой кинул косой взмах. Березка, срезанная на два аршина от корня, падала, цепляя ветвями голые рамы окон, царапая стену дома.

– Видал? Учись. Бакланов атаман был, слыхал? Шашка у него была – на стоке ртуть залитая, поднимать тяжело ее, а рубанет – коня пополам. Вот!

Григорий долго не мог усвоить сложной техники удара.

– Сильный ты, а рубить дурак. Вот как надо, – учил Чубатый, и шашка его в косом полете разила цель с чудовищной силой.

– Человека руби смело. Мягкий он, человек, как тесто, – поучал Чубатый, смеясь глазами. – Ты не думай, как и что. Ты – казак, твое дело – рубить, не спрашивая. В бою убить врага – святое дело. За каждого убитого скащивает тебе Бог один грех, тоже как и за змею. Животную без потребы нельзя губить, – телка, скажем, или ишо что, – а человека уничтожай. Поганый он, человек… Нечисть, смердит на земле, живет вроде гриба-поганки.

На возражения Григория он поморщился и упрямо умолк.

Григорий с удивлением замечал, что Чубатого беспричинно боятся все лошади, Когда подходил он к коновязи, – кони пряли ушами, сбивались в одну кучу, будто зверь шел к ним, а не человек» (III, гл. 12).

Автор романа любит Дон, Донской край, и это его мысли выражает один из казачьих офицеров подъесаул Атарщиков, который говорит Евгению Листницкому:

«– Ты понимаешь, Евгений… Я до чертиков люблю Дон, весь этот старый, веками складывающийся уклад казачьей жизни. Люблю казаков своих, казачек – всех люблю! От запаха степного полынка мне хочется плакать…» (IV, гл. 11).

Энциклопедия казачьей жизни

Особо дотошные критики «Тихого Дона» находили в разных частях романа немало мелких неточностей в изображении дореволюционного казачества. Не всегда верно изображены здесь мелкие детали казачьей формы, в которую были внесены в 1907 году некоторые изменения. Автор не всегда четко различает чины и звания у казаков. Есть неточности в географических названиях Области Войска Донского или в названиях отдельных полков и других войсковых подразделений этого Войска. Однако рядовой читатель этого всего не замечает. Общая картина казачьей жизни и казачьей службы изображается верно. Верна и большая часть тщательно выписанных здесь деталей. В целом «Тихий Дон» энциклопедичен, и автор намеренно рисует множество подробностей и деталей нелегкой казачьей службы, включая и действительную службу, и службу в летних лагерях. Мы можем видеть и ту внутреннюю атмосферу в казачьих сотнях и полках, которой не было в других, неказачьих формированиях. Автор с глубоким знанием дела описывает перевозку казачьих сотен по железной дороге и их конные переходы, обстановку и быт в штабах казачьих полков, осмотр лошадей при разгрузке, проведение мобилизации и т. д. Поражает знание автором всех тонкостей кавалерийского и конного дела и вообще коня – этой главной любви казака. «В “Тихом Доне”, – писал фольклорист И. Кравченко, – читатель встречает художественное и в то же время этнографически точное изображение обряда проводов казака на службу, похоронного и свадебного обрядов, прощание казаков с Доном, описание донской одежды, обуви, вышивки, пляски, песенных мелодий, игры на гармошке, резьбы по дереву на избах и воротах, чеканки на оружии и т. д.»[316].

Нет ничего удивительного, что один из западных литературоведов, прочитав «Тихий Дон» уже в переводе и поразившись глубине познаний автора, зрелости его мыслей и необъятности его жизненного опыта, назвал его «доктором социальных наук».

Роман «Тихий Дон» имел большой успех и среди казачьей эмиграции. Все его первые читатели были уверены, что перед ними произведение не только опытного и талантливого автора, но и донского казака. Об этом много писал донской писатель Константин Прийма, специально изучивший отклики на роман «Тихий Дон» в самых разных зарубежных аудиториях. «Автор “Тихого Дона” – казак, крепчайше связанный с родной землей». «Автор всецело сливается со своими героями из семьи Мелеховых, казаками и земледельцами». «Будучи казаком Донского края, автор изобразил широкую и монументальную картину казачьей жизни в годы войны, мира, революции и гражданской войны». Это лишь немногие отрывки из западной и эмигрантской прессы начала 30-х годов, когда были опубликованы еще только книги первая и вторая «Тихого Дона»[317].

Литератору из ростовского общественно-литературного журнала «Дон» Вл. Сидорову удалось просмотреть комплект журнала «Вольное казачество», который издавался небольшим тиражом в Праге в конце 1920-х – начале 30-х годов и рассылался казакам, рассеянным по всему миру. В № 28 этого журнала есть отклик-рецензия на первую книгу романа «Тихий Дон». Автор рецензии С. Балыков, недавний донской казак, писал, процитировав первые страницы романа:

«Так начинается этот роман, и дальше читатель-казак как будто после долгих лет отлучки входит в старый отцовский дом, одну за другою открывает знакомые, богатые воспоминаниями комнаты со знакомым, родным приятным запахом, с ласкающими взор милыми предметами, слышит ласковый говор родных и видит в окно знакомую пыльную улицу, соседей…»

«В романе хорошо выдержан казачий язык, – продолжал Балыков, – и для казачьей эмигрантской молодежи он может послужить одним из ценных пособий для знакомства со своим языком, недавно прошедшим бытом и событиями тех дней.

Как на экране, на каждой странице этой книги вы встречаетесь с ярко и метко схваченными бытовыми картинками, со знакомыми хуторами, станицами и жизнью в них.

Типы героев, казаков и казачек, так живы и действительны, что если увидели бы их на улице, кажется, угадали бы».

В номере 35-м «Вольного казачества», вышедшем 10 мая 1929 года Балыков откликнулся на 2-ю книгу «Тихого Дона».

«Я говорил о первой книге этого романа из жизни донских казаков и, положительно отзываясь о ней, в конце заметки выражал опасение, как бы автор, во второй книге, в описаниях событий 1917–18 гг., не преподнес обесценивающих эту книгу тенденциозных освещений.

С удовольствием признаюсь, что в своих ожиданиях я ошибся.

И вторая книга “Тихого Дона” насыщена достоинствами и также читается с неослабевающим интересом. Автор и в этой книге старается, и в большинстве случаев с успехом, верно осветить события тех дней, вернее и точнее передать душевные переживания своих героев – казаков-фронтовиков, стариков и казачек».

«С чисто художественной точки зрения, – подытоживал он эту свою вторую рецензию, – к плюсам нужно отнести и обилие незатасканных слов и оригинальных оборотов речи. Даже описание природы читается у него с охотой, с удовольствием».

Завершил свою серию рецензий о «Тихом Доне» С. Балыков уже в № 47 «Вольного казачества» от 25 ноября 1929 года такими словами: «Я не имею данных судить о литературных попытках казаков в Советской России; даже такой интереснейший писатель, как Шолохов, пишущий только о казаках, – точно не известно, кто он, казак или нет»[318]. Один из героев Верхнедонского восстания Павел Кудинов, прочитав первые книги романа, писал: «Кто читал роман М. Шолохова, как откровение Иоанна, кто рыдал над его страницами и рвал свои седые волосы…»[319]

Особое мнение в романе занимает изображение казачьего коня. Об этом я скажу здесь подробнее.

Казак и его конь

Казак без коня – это уже почти не казак. Казак в бою и на войне – это прежде всего кавалерист, конник – и с пикой и шашкой.

Конь появляется уже в начале романа: Григорий