Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

«Высокий поджарый донец с белой на лбу вызвездью пошел играючись. Григорий вывел его за калитку, чуть тронул левой рукой холку, вскочил на него и с места – машистой рысью. У спуска хотел придержать, но конь сбился с ноги, зачастил, пошел под гору наметом. Откинувшись назад, почти лежа на спине коня, Григорий увидел спускающуюся под гору женщину с ведрами. Свернул со стежки и, обгоняя взбаламученную пыль, врезался в воду» (I, гл. 3).

Там же мы видим на коне и Степана Астахова: «Рослый вороной конь качнулся, подняв на стремени седока. Степан выехал из ворот торопким шагом, сидел в седле как врытый…»

На коне покидает дом и Петр Мелехов: «Конь, чуя дорогу, беспокойно переступал, пенил, гоняя во рту мундштук. Поймав ногой стремя, держась за луку… Петро привычным движением вскинул в седло свое сбитое тело» (I, гл. 3).

Еще не служившие казаки, парни – уже прекрасные конники, наездники. Автор описывает соревнование сотника Евгения Листницкого, у которого кобыла из лучшей столичной родословной, и Митьки Коршунова с его жеребцом, могучими грудными мускулами которого любуется тот же сотник:

«Первый рванулся сотник, припадая к луке, придерживая рукой фуражку. Он на секунду опередил остальных. Митька с рассеянно-бледным лицом привстал на стременах – казалось Григорию, томительно долго опускал на круп жеребца поднятую над головою плеть.

От тополя до Царева пруда – версты три. На полпути Митькин жеребец, вытягиваясь в стрелку, настиг кобылицу сотника. Григорий скакал нехотя. Отстав с самого начала, он ехал куцым наметом, с любопытством наблюдая за удалявшейся, разбитой на звенья цепкой скакавших.

Возле Царева пруда – наносный от вешней воды песчаный увал. Желтый верблюжий горб его чахло порос остролистным змеиный луком. Григорий видел, как на увал разом вскочили и стекли на ту сторону сотник и Митька, за ними поодиночке скользили остальные. Когда подъехал он к пруду, потные лошади стояли уже кучей, спешившиеся ребята окружали сотника. Митька лоснился сдерживаемой радостью. Торжество сквозило в каждом его движении. Сотник, против ожидания, показался Григорию нимало не сконфуженный: он, прислонясь к дереву, покуривая папироску, говорил, указывая на свою словно выкупанную кобылицу:

– Я на ней сделал пробег в полтораста верст. Вчера только приехал со станции. Будь она посвежей – никогда, Коршунов, не обогнал бы ты меня.

– Могет быть, – великодушничал Митька.

– Резвей его жеребца по всей округе нету, – завидуя, сказал веснушчатый паренек, прискакавший последним» (I, гл. 8).

Во второй части романа Григорий в Ягодном у Листницких нанимается кучером. Теперь он все время при конях: и старый пан, и Евгений держат лучших лошадей. Мы видим зимнюю переправу в оттепель, когда Григорий едва не утонул и не погубил лошадей: «Захлебываясь, Григорий перекинулся руками и уцепился за постромку. Его отрывало от лошадей, разжимало пальцы с удвоенной силой. Весь в огненных колючках холода, он дотянулся до головы Гнедого, и прямо в расширенные зрачки Григория вонзила лошадь бешенный, налитый смертельным ужасом взгляд своих кровянистых глаз» (II, гл. 17).

С трудом добравшись до поместья, Григорий отдыхал всего ночь, а наутро со старым паном на других лошадях принял участие в охоте на волка. И мы снова и снова видим героев романа на лошадях.

«Под Григорием взыграл и пошел боком, по-кочетиному неся голову, четырехлеток жеребец. Он был не кован на задние и, попадая на хрупкий ледок, оскользался, приседая, наддавал на все ноги. В сутуловатой, но надежной посадке баюкался на широкой спине Крепыша старый пан… Лошади шли дружно. Жеребец просил поводьев, по-лебединому изгибая короткую шею, косил выпуклым глазом на седока, норовил укусить за колено. Поднялись на изволок, и пан пустил Крепыша машистой рысью» (там же).

О начавшейся войне казаки Татарского узнают от гонца – по давнему их обычаю – в степи, в жару, на уборке пшеницы.

«Сквозь пыль просвечивала фигура верхового. Минут через пять стало видно отчетливей. Петро всматривался, положив на поля соломенной рабочей шляпы грязную ладонь. – Так недолго и лошадь запалить, наметом идет.

Он, нахмурившись, снял с полей шляпы руку, некое смятение коснулось его лица и застыло на развилке приподнятых бровей. Теперь уже ясно виден был верховой. Он шел броским наметом, левой рукой придерживая фуражку, в правой вяло вился запыленный красный флажок. Он проскакал мимо, съехал со шляха от Петра так близко, что слышен был гулкий хрип коня, вдыхавшего в легкие раскаленный воздух, крикнул, оскалив квадратный серо-каменный рот: Сполох!

На след, оставленный в пыли подковой его коня, упала желтоватая пена. Петро проводил глазами конного. Одно осталось у него в памяти: тяжкий хрип полузагнанного и, когда – глянул ему вслед, – мокрый, отливающий стальным блеском круп» (III, гл. 3).

Война!

На войне конь и казак по-прежнему вместе.

«Перед шестой сотней – на подбористом коне есаул Попов. Левой рукой в белой перчатке натягивает поводы. Конь бочит головой, изогнув колесистую шею, чешет морду о связку грудных мускулов» (III, гл. 7).

Мы видим и павшую лошадь:

«Нога ее, задранная кверху, была согнута в коленном сгибе, копыто чуть растрескалось от ухналей, но раковина плотно светлела сизым глянцем и сотник по ноге, по тонко точеной бабке определил, что лошадь была молодая и хорошей породы» (III, гл. 14).

И автор, и герои романа почти всегда включают в свои оценки людей, казаков и не казаков и их оценки как наездников, их умение кавалериста, – раз уж ты сидишь или даже воюешь на лошади, то умей с ней обращаться.

«Ермаков как-то ловко, почти не касаясь луки и гривы, вскинул в седло свое сухощавое железное тело, спросил, подъезжая и привычно оправляя над седлом разрез шинели…» (VI, гл. 35).

Но вовсе не умеет не просто хорошо, но правильно сидеть на коне Штокман – а ведь приехал в хутор учить и воспитывать казаков.

А вот первое впечатление от конной разведки того первого пехотного полка Красной Армии, который вошел в хутор Татарский – казаки открыли фронт и пустили красных в станицы и хутора Верхнего Дона. Первым увидел их Григорий Мелехов, стоявший у окна:

«– Вот они!

Ильинична ахнула, кинулась к окну. По улице вроссыпь скакали восемь конных. Они на рысях дошли до мелеховского база – приостановившись, оглядели переезд за Дон, чернотропный проследок, стиснутый Доном и горой, повернули обратно. Сытые лошади их, мотая куце обрезанными хвостами, закидали, забрызгали снежными ошметками. Конная разведка, рекогносцировавшая хутор, скрылась… Как ни страшен был этот первый момент вступления вражеского войска, но смешливая Дуняшка не вытерпела и тут: когда разведка повернула обратно, она фыркнула в завеску, выбежала на кухню. Наталья встретила ее испуганным взглядом.

– Ты чего?

– Ох, Наташенька! Милушка!.. Как они верхами ездют! Уж он по седлу взад-вперед… А руки в локтях болтаются. И сами как из лоскутов сделанные, все у них трясется!

Она так мастерски воспроизвела, как ерзали в седлах красноармейцы, что Наталья добежала, давясь смехом, до кровати, упала в подушки, чтоб не привлечь гневного внимания свекра» (VI, гл. 16).

Много раз встречаем мы в «Тихом Доне» и точное описание коней. Автор гордится и любуется этими прекрасными животными, которые верно служат казаку. Вот только три таких «портрета», которые показались мне лучшими в книге.

Вот гонец скачет звать казаков на восстание: «Передний старик в зипуне нараспашку, без шапки, с потным, красным лицом и рассыпанными по лбу седыми кудрями, молодецки осадил лошадь; до отказа откидываясь назад, вытянул вперед правую руку.

– Что же вы, казаки, стоите на проулках, как бабы?!

Злые слезы рвали его голос, волнение трясло багровые щеки.

Под ним ходуном ходила красавица кобылица, четырехлетняя нежеребь, рыжая, белоноздрая, с мочалистым хвостом и сухими, будто из стали литыми ногами. Храпя и кусая удила, она приседала, прыгала в дыбошки, просила повод, чтобы опять пройти броским, звонким наметом, чтобы опять ветер заламывал ей уши, свистел в гриве, чтобы снова охала под точеными раковинами копыт гулкая, выжженная морозами земля. Под тонкой кожей кобылицы играли и двигались каждая связка и жилка. Ходили на шее долевые валуны мускулов, дрожал просвечивающий розовый храп, а выпуклый рубиновый глаз, выворачивая кровяной белок, косился на хозяина требовательно и зло.

– Что же вы стоите, сыны Тихого Дона?! – еще раз крикнул