Матабар X - Кирилл Сергеевич Клеванский

Какое-то время Император сидел в тишине. В полном одиночестве, посреди папок и документов, он смотрел на стену. На единственную картину, нашедшую себе место в его рабочем пространстве. На ней, в темном, разрушенном царстве, среди мрачной пустоты, затягивающий внутрь себя затухающий свет, блестели два алых глаза. И больше ничего.

Такие же висели в некоторых монастырях Сестер Света, в том числе и в разрушенном и, постепенно, отстраиваемом заново на Танцующем Полуострове.

По учениям Церкви такие картины должны были напоминать о…

Но для Императора она напоминала о другом. Там, на верхней границе картины, в белоснежном вихре яркого пламени проглядывался силуэт Ангела. Первый Свет. Созданный Светлоликими и отправленный на вечную битву в самые глубины ада.

— Подожди немного, о Ярчайший из Ярких, — Император сжал висевший на груди золотой треугольник, сегодня казавшийся ему особенно тяжелым и обжигающим. — Придет час, и моей душе гореть в аду под взмахами твоих крыльев, но не сегодня. Еще не все наши враги мертвы. Еще не всех из них я встречу в том же мраке, где окажусь и сам.

Помолчав еще немного, Император убрал четыре папки в архив, достал оттуда новые и дернул за шнур, давая знак адъютантам, что можно пригласить следующих гостей. Больше ни капрал Эгобар, ни фатийский княжеский сын его мысли не занимали.

Шамтур

В окно лазарета стыдливо пробирался лунный свет. Серебристые отсветы аккуратно, стараясь никого не потревожить, скатывались по тонкому тюлю и стелились на полу, порой забредая на стены, где, среди темных обоев, устраивали забавные баталии с тенями, недовольными подобным самоуправством.

Проиграв в очередном неравном сражении, сияющие небесной сталью лепестки света опускались на покрывала, под которыми лежала, свернувшись калачиком, прекрасная девушка. Волосы огненными ручьями разметались по подушкам и, каждый раз, когда тихо и спокойно вздыхала, в воздух взмывали едва уловимые, серебристые искорки, которыми представала микроскопическая постельная пыль, присоединявшаяся к игре света и теней.

Дверь бесшумно открылась и внутрь вошла женщина. Черноволосая, с проседью; со следами от недавних лекарских манипуляций и… старостью, на сей раз куда цепче схватившейся своими скрюченными пальцами в лицо Аделаиды Орман. Ее взгляд чуть поблек и в нем будто что-то, едва заметно, надломилось.

Она прошла по комнате и опустилась в кресло, стоявшее на противоположном краю кровати.

Какое-то время они втроем молча наблюдали за тем, как луна не собиралась сдаваться на милость сумрака старого поместья.

Почему втроем?

В бинтах, со следами швов на лице, покрывших рваными линиями от левой скулы до ключицы, опираясь всем телом, от плеча до солнечного сплетения на посох, около окна сидел высокий юноша. Его янтарные глаза выглядели уставшими, но умиротворенными. Иногда он, правда, чуть морщился. Это приходилось всякий раз, когда кусочки обшарпанного лака цеплялись за швы на том, что осталось от мизинца и безымянного пальца на левой руке.

Целители сделали все, что могли, но прошло слишком много времени, а Ардан слишком много взял взаймы у стаи Волков Пылающей Тьмы. От его левого мизинца осталась лишь первая фаланга, увенчанная лохмотьями хирургических ниток, а от безымянного пальца немногим больше — полторы фаланги.

Сама ладонь, как и стороны шеи, тоже выглядела так, будто кто-то экспериментировал с не мертвыми и сшил из лоскутов кожи некое полотно. Шрамы, разумеется, когда яд мутанта окончательно покинет организм, со временем, уже к зиме, сойдут на нет.

Но пальцы не вернутся. Кровь матабар, как и орков, была способна без следа залечить многие раны, но восстановить кости находилось за пределами ее возможностей. Кажется, Ардан когда-то объяснял это Милару.

А может и нет.

Лунный свет мог и ошибаться. Он ведь был лишь гостем в этой обители шелковых простынь и чужих надломленных сердец.

Переживал ли юноша по поводу своей травмы? Скорее всего, нет. Лишь негодовал из-за того, что ему придется оставить заказ в специализированном отделе Рынка Заклинаний, который снабжал военных магов и не очень удачливых инженеров протезами. В случае Арда сойдет обычная перчатка с плотным наполнителем в районе травм.

— Не думайте, Ард, что это что-то меняет в моем к вам отношении, — тихо произнесла Аделаида, нежно поглаживая щеку спящей дочери.

С такой заботой и любовью, на которую способна лишь мать, девять месяцев проносившая чужую душу внутри своей собственной, делясь своей кровью и ритмом собственного сердца. Только она и больше никто. Только мама.

— Госпожа Орман, — прозвучал тихий, ничем особо не выделявшийся голос.

Аделаида промолчала, лишь видом показывая, что принимает предложение к диалогу.

— Когда бы вы ни захотели, я приобрету вам и любому количеству ваших спутников, билеты на первый класс до Метрополии. В любой день. В любой месяц. Неважно когда, — взгляд янтарных глаз не покидал лица спящей красавицы. — На время вашего пребывания в нашем доме, если вам будет угодно, я съеду в гостиницу и куда угодно, чтобы вы могли спокойно провести время с дочерью. А она с вами, братьями и сестрами, отцом… с кем захочет. Но мы больше сюда не вернемся.

Аделаида не перебивала. Где-то, в глубине души, она, возможно, понимала, что Шамтур, пока мир не определится, в каком направлении он движется, сорвется он или нет в кровавую пропасть, не самое лучшее место для… кого бы то ни было. Понимала, но, как и любая мать, не спешила этого признавать. Во всяком случае — вслух.

— Вы полагаете, Ард, что сможете забрать у менядочь? — так же, как и юноша, Аделаида не отрывала взгляда от лица спящей. — Мою дочь?

На какой-то миг в комнате не осталось места для лунного света. Как и для сумеречных отсветов вновь заработавших уличных фонарей, бойко, следом за небесным огнем, забиравшимся в комнату. Не осталось вообще ничего. Кроме стойкого ощущения, что Аделаида на какой-то момент очутилась в зимнем лесу.

Она уже бывала в таком. Когда-то давно. Когда служила военной медсестрой и ей пришлось вытягивать раненых из ельника на северо-западном рубеже. Признаться, в тот момент она боялась пуль и снарядов Фатийцев куда меньше, чем холода и теней.

— Она. Моя, — только и произнес по прежнему ничего особо не выражавший голос.

В сгустившемся мраке сияли два янтарных глаза. Аделаида посмотрела на них, похожих на морской янтарь, и наваждение тут же пропало. Лунный свет вновь кружил вместе с тенями, подхватывая шелковую пыль.

Какое-то время они оба молчали. Тихо смотрели куда-то вперед и, одновременно