После нас - Катерина Затула

— Твоя дочь может пожить со мной у моих родителей. А твоя женщина пока не решила, что она вообще твоя.

Взгляд Никиты медленно опустился на смятую постель, затем вернулся к моему лицу.

— Ночью и десять минут назад у тебя сомнений было значительно меньше. Мне кажется, я достаточно убедительно доказал, что ты моя.

— Азаматов, не путай секс и совместную жизнь.

— Я ничего не путаю, Катя. Ты просто продолжаешь называть сексом то, что давно им не ограничивается.

Он застегнул последнюю пуговицу и взял телефон. Судя по его спокойствию, вопрос уже был решён, а мой отказ являлся лишь досадным шумом, который следовало переждать.

— Я не поеду в твой дом.

На лице Никиты появилось холодное, жёсткое выражение. Мой отказ явно его задел: челюсть напряглась, а в потемневшем взгляде мелькнуло раздражение, быстро перешедшее в злость.

— В дом Родина ездила. Значит, Барвиха тебе не противопоказана. Потерпишь и поедешь ко мне.

Я замерла. Вот оно. Утренние поцелуи, нежные прикосновения и его спокойное «я верю тебе» не уничтожили ревность и не означали ничего. Родин всё это время сидел у него в голове, ожидая первого удобного момента. Я отбросила одеяло и поднялась с кровати.

— Думаешь, только к Родину? А чего ты меня так недооцениваешь? Вдруг в Барвихе есть ещё несколько имён, которых ты пока не знаешь?

Лицо Никиты мгновенно стало еще жёстче. Он оказался рядом раньше, чем я успела дотянуться до халата. Полностью одетый, застёгнутый на все пуговицы, снова собранный и недоступный. А я стояла перед ним совершенно голая — растрёпанная, разгорячённая после постели и внезапно слишком беззащитная для этой ссоры. Большая ладонь жёстко обхватила меня за талию и рывком притянула к себе. Обнажённая грудь вжалась в прохладную ткань его рубашки. Я упёрлась ладонями ему в грудь, но Никита даже не качнулся.

— Отпусти.

Его пальцы сильнее сжались на моей талии. Взгляд медленно прошёлся по моему лицу, не опускаясь ниже, будто он намеренно заставлял себя не замечать моей наготы.

— Не провоцируй меня, Катя.

— А то что?

Челюсть Никиты напряглась. Он наклонился так близко, что горячее дыхание коснулось моих губ.

— А то я перестану помнить, что пытаюсь разговаривать с тобой спокойно. Ещё одна фамилия — и следующие сорок минут ты будешь собирать вещи под моим личным контролем. Голая, если понадобится.

— Ты сам снова ткнул меня в моё прошлое.

— Потому что этот старый ублюдок до сих пор стоит у меня перед глазами.

— Тогда приготовься. Возможно, он там будет не один.

Пальцы Никиты мгновенно впились в мою талию. В потемневших глазах вспыхнула такая ярость, что я невольно задержала дыхание. Его взгляд наконец сорвался с моего лица и тяжело прошёлся по обнажённому телу — по груди, прижатой к его рубашке, по животу, по голым бёдрам. На секунду мне показалось, что он действительно представляет рядом со мной всех тех мужчин, о которых ничего не знает. Не знаю, зачем я это делала. Наверное, просто хотела задеть его так же сильно, как он задевал меня.

Никита резко втянул воздух. Его вторая рука легла на мою ягодицу и жёстко прижала к нему. Под тканью брюк я почувствовала, как его тело снова отозвалось на мою наготу вопреки злости.

— Не стой передо мной голая и не рассказывай о других мужиках, Катя, — низко произнёс он. — Иначе вчерашнее покажется тебе нежной прелюдией.

Он отпустил меня лишь затем, чтобы схватить халат. Сам накинул его мне на плечи, запахнул полы и туго затянул пояс. Движения были резкими, почти грубыми, но взгляд больше не опускался ниже моего лица.

— Я повторяю один раз, чтобы мы больше к этому не возвращались. Сейчас ты собираешь свои вещи и вещи Алисы. Возьми самое необходимое. Через сорок минут мы выезжаем. Остальное заберём потом.

— Ты не можешь…

— Могу.

Одного короткого слова хватило, чтобы оборвать меня. Никита не повышал голоса. В этом и заключалась вся его власть. Он не пытался доказать, что главный, не спорил и не угрожал. Просто смотрел на меня с непоколебимой уверенностью мужчины, привыкшего отвечать за свои решения и добиваться их исполнения. Как же меня это бесило.

— Мы с Алисой можем прекрасно пожить у моих родителей.

— Можете. Но не будете.

— Почему?

Его рука поднялась с моей талии к затылку. Пальцы легли под волосы, удерживая голову, но голос стал чуть тише.

— Потому что моя дочь и моя женщина будут жить в моём доме, а не в доме твоего отца.

Внутри всё предательски сжалось.

— Ты мог хотя бы спросить, хочу ли я жить с тобой.

— Мог.

— И?

— Ты бы отказалась.

— Возможно, потому что у меня есть право отказаться.

— Есть. Воспользуешься им позже, если всё ещё захочешь. Сейчас речь идёт о безопасности Алисы.

— А моя безопасность тебя, конечно, не волнует.

Взгляд Никиты стал ещё тяжелее.

— Не говори глупостей. Меня волнует всё, что касается тебя. Именно поэтому ты едешь со мной, а не прячешься у отца, пока я разбираюсь с этой ситуацией.

Он наклонился и коротко поцеловал меня. Не для примирения — скорее поставил точку там, где слова уже начинали ходить по кругу.

— Можешь злиться на меня всю дорогу, — произнёс он у самых губ. — Но собираться начнёшь сейчас. Тридцать три минуты, Катя. Семь ты уже потратила на спор. Я пока займусь Алисой.

Он вышел из спальни, прежде чем я успела подобрать достойный ответ. Я осталась стоять посреди комнаты в кое-как запахнутом халате — злая, растрёпанная и совершенно растерянная. За короткое время Никита успел поставить охрану у подъезда, вызвать машины и связаться с управляющим. Он не оставил мне ни одного пути для отступления и даже не сомневался, что через тридцать минут я окажусь рядом с ним в его машине.

Самое возмутительное заключалось в том, что он был прав. Из-за Алисы я действительно поеду. А то, что какая-то совершенно неразумная часть меня хотела оказаться в его доме не только ради безопасности дочери, я предпочла пока не признавать даже самой себе.

40.

Катя

К назначенному Никитой времени в прихожей стояли два моих чемодана, большая сумка с вещами Алисы и сложенная коляска. Ненавижу себя за исполнительность.

Я могла сколько угодно злиться, демонстративно хлопать дверцами