Сердце Молнии - Йона

— А Тень? — просипела Рут.

— Умер.

— Как умер? — Несс озадаченно поправила очки. — Что-то я не припомню такой концовки.

— Это из новой книги сказок, — отозвалась Рикса, раздражённая их нетерпеливостью.

— Что же тогда стало с Серебряной богиней?

— Она была безутешна и разбита горем. Даже заявила Всебогам, что не вернётся на небо, если те не помогут ей воссоединиться с возлюбленным. И Всебоги сжалились, позволив душе несчастного юноши вознестись на небеса. И стал Тень настоящей тенью Луны.

— И жили они долго и счастливо, — закончила Несс, поглядывая на часы.

— А вот и нет, — сказала Рикса. — Всебоги были щедры, но им казалось, что Серебряная богиня с тенью стала не так красива, как прежде. Поэтому они дождались следующей Безликой ночи, когда Луна сошла прогуляться на землю, и забрали её возлюбленного с собой в странствие по другим мирам. Ровно на столько лет, сколько раз он сам успел взмолиться о её спасении перед смертью.

С тех пор он и странствует, но неизменно, раз в пять веков, возвращается, к своей возлюбленной.

— Кто додумался включить такую жестокую историю в детскую книгу сказок? — возмутилась Несс. — Разве так можно? Как считаешь?

Рэйна не услышала обращённого к ней вопроса, поглощённая изучением неба, затянутого быстрыми облаками. Тод наблюдал за ней краем глаза.

— Подобные моменты всегда хочется разделить с кем-то особенным, да? — спросил он негромко.

Она рассеянно моргнула:

— Прости, я не расслышала.

— Не бери в голову.

— Осталось две минуты, — спохватилась Рикса. — Не забудьте загадать желание!

И началась суматоха. Все заговорили наперебой, перечисляя, что станут просить у Двулуния. Айрис заявила, что загадает большую куклу с голубыми глазами. Никас — целый мешок конфет. Эйк не смог определиться — слишком много всего хотел: и новый лук, и губную гармошку, и тайные знания мару. Рут так и вовсе понадеялась, что её желания хватит, чтобы избавить мир от агмару. Несс сказала, что попросит о том же, но у всебогов. А Рикса всё это время пыталась перекричать их, предостерегая, что загадывать нужно про себя, а то не сбудется.

— Загадаю-ка я вторую поездку на озёра, — проговорила Дэйзи себе под нос.

Упоминание Лотосовых озёр натолкнуло Оина на тёплые воспоминания о матери. Она любила это место и много раз рассказывала ему, как проводила там жаркие дни щедрых сезонов ещё до его рождения. Будь он ребёнком, загадал бы побывать там вместе с ней.

Он выглянул из-за края гамака, наблюдая за тем, как Рэйна не сводит печальных глаз с неба, наверняка собираясь просить Двулуние, вернуть ей Сердце брата. И вдруг подумал, что может отдать ей и своё желание. Сам он не верил в чудеса, но, если шанс всё же есть, не пропадать же ему. Чем плохо, если он усилит её надежду?

Рикса уже начала обратный отсчёт.

— Четыре…

Оин приготовился мысленно произнести свою часть прошения.

— Три…

К этому моменту небо на удивление прояснилось, и облака вокруг луны расступились как занавес. А затем…

— Два…

…как сквозь щель в приоткрытой двери, в голову Оина просочилась другая мысль — жадная и острая, как заноза. Он представил, что мог бы попросить для себя. Не свободы. Не покоя. А её рядом — Рэйну. Без навязанных долгов и проклятий. Мысль кольнула, прежде чем он успел её отогнать, и застряла.

— Один!

Мир затих так резко, что оглушил его.

Сперва Оин не поверил глазам. Сбоку от идеального серебристого диска привычной луны показался тонкий, едва различимый алый контур — точно выступила кровавая тень.

Воздух загустел, став тяжёлым, насквозь пронизанный древней мощью прекрасного и в то же время пугающего явления. Что-то дрогнуло внутри Оина, раскололось. Он почувствовал себя прозрачным и одновременно видимым, будто сама ночь считала его мысли.

Воздух вдруг взорвался ликованием. Наблюдающие за Двулунием пришли в себя, оглянулись, узрев, что мир не пал и остался прежним, и вмиг позабыли о страхах и суевериях. Отовсюду — из окон, с улиц, с крыш домов — звучали песни, свист и даже аплодисменты.

Только Оин лежал, оглушённый биением собственного сердца.

В последнюю секунду отсчёта мысли его запутались, одна за другую, позволив вспыхнуть неосторожному желанию. Он надеялся, что успел забрать его назад, до того как ночь вобрала в себя, чтобы исполнить.

— Уснул, что ли?

Несс склонилась над ним, заметив, что он так и лежит, не двигаясь.

Оин осторожно поднялся — голова шла кругом. По спине всё ещё бежали мурашки. Терраса почти опустела. Только Сивер и Рикса задержались.

— Что с тобой? — снова спросила Несс, выпрямляясь и поправляя очки.

— Ничего.

— М-м. Что загадал?

Оин опустил глаза, уставившись в щель между половицами, будто надеялся провалиться в неё.

— Ничего.

Глава 25. Предвестники

Сразу после Двулуния Пеону накрыла тяжёлая, липкая духота — легла на город плотным покрывалом и застыла. По ночам Оин просыпался от жара, менял влажную от пота рубашку, после чего больше не мог уснуть и слонялся по дому до рассвета, пока не приходило время снова отправляться на работу.

После хвалебной заметки в «Светском Вестнике» его резко перестали сторониться в обществе, в лавках с ним снова любезничали. А те, кто ещё недавно брезговал рукопожатиями, здоровались первыми. Вскоре из корпуса магнадзора ему поступило приглашение на перспективное место в архивы, которое он с готовностью принял.

Теперь, заканчивая с делами господина Морталума, Оин перебирался из мрачного подвала миротворческого корпуса в соседнее здание — в сухое, прохладное хранилище с высокими окнами, куда не проникала уличная духота, где он допоздна возился со старыми документами и фолиантами, обезвреживал проклятые завещания и расчаровывал теневые свитки. Последних накопилось на годы работы, потому как другие архивариусы предпочитали сторониться дел, связанных со скверной. Выжидали, когда для этого найдётся подходящий специалист — кто-то сочетающий в себе знания Теневого и приличную репутацию. Последняя — вот удача — с недавних пор снова была при Оине.

Деньги, наконец, появились. Часть из них сразу ушла на погашение долга. Часть — на эруанок. Оин начал откладывать, как и обещал Дэйзи, чтобы у Рут и Кайдены был шанс остаться в семье. Впервые за долгое время дела его по-настоящему наладились.

И всё же он не ощущал удовлетворения.

Дома под вечер, когда он возвращался весь пропитанный запахами алхимических зелий и пылью старых бумаг, его встречало неуловимое чувство, ставшее уже привычным — как тепло, оставленное на коже солнечным днём, или осколок безопасного воспоминания, к которому без раздумий возвращаешься в трудную минуту.