Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

структуру даже в тех своих формах, которые не являются оргиастическими. Растительная жизнь, которая возрождается через свое кажущееся исчезновение («похороны», «погребение» семян), дает одновременно пример и надежду: ведь то же самое может произойти с умершими и с душами людей. Правда, это периодическое возрождение не принадлежит к «непосредственным данным» восприятия, оно не открывается человеку прямо, воочию, и тем не менее, согласно архаическим верованиям, оно является событием, совершающимся благодаря известным обрядам и определенным человеческим действиям. Возрождения добиваются через магические акты, через Великую Богиню, через присутствие женщины, силу Эроса, содействие всего Космоса (дождь, жара и т. п.). Более того, все это становится возможным лишь как воспроизведение изначального деяния; воспроизведения, осуществляемого через иерогамию, через возрождение времени (Новый год), либо через оргию, реактуализирующую первозданный хаос. Ничего нельзя достичь без труда, возродиться, обрести новую жизнь можно лишь через усилие, иначе говоря, действуя в согласии с изначально установленными нормами, повторяя исконные, архетипические акты. А значит, те надежды, которые человек аграрной цивилизации связывал с примером растительности, с самого начала ориентировались на поступок, деяние. Поступая вполне определенным образом, действуя в согласии с определенным образцом, человек может уповать на возрождение. Действие, обряд, ритуал в данном случае абсолютно необходимы. Об этом обстоятельстве мы должны будем помнить тогда, когда приступим к анализу античных мистерий, которые не только сохранили следы аграрных ритуалов, но вообще не смогли бы превратиться в посвятительные религии, если бы не имели за собой долгий доисторический период земледельческой мистики, иначе говоря, если бы за много тысячелетий до появления мистерий зрелище периодического возрождения растительности не обнаружило внутреннего родства, близости, аналогии между человеком и именами и не дало надежду на возрождение после смерти и через смерть.

Обычно говорят, что открытие искусства земледелия принципиально изменило судьбу человечества, обеспечив ему избыток пищи и обусловив таким образом гигантский рост населения. Нам, однако, кажется, что последствия открытия земледелия оказались столь радикальными по совершенно иной причине. Отнюдь не рост населения и не изобилие пищи определили судьбу человеческого рода, но та теория, то миросозерцание, которое создал человек, приступивший к обработке земли. Важнейший урок человек извлек из того, что он увидел в злаках, узнал в соприкосновении с ними, понял через пример семян, «умирающих» под землей. Земледелие открыло человеку глаза на глубинное единство органической жизни; именно из этого откровения произошли аналогии «женщина — пашня», «половой акт — сев» и т. д., равно как и самые важные интеллектуальные синтетические конструкции: смерть, понятая как временное попятное движение, регресс к прежним формам существования; жизнь, осознанная как ритм и т. п. Эти мыслительные комплексы сыграли решающую роль в эволюции человека, появление же их стало возможным лишь после открытия земледелия. Именно в доисторической аграрной мистике обнаруживается один из важнейших истоков сотериологического оптимизма: подобно таящемуся под землей семени, умерший может уповать на возвращение к жизни в новом облике. Но ведь и трагическое, печальное, порой скептическое восприятие жизни также коренится в созерцании судьбы растительного мира: человек подобен полевому цветку…

Глава 10. Сакральное пространство: храм, дворец, «центр мира»

140. Иерофании и повторение. — Все без исключения иерофании и кратофании преображают то место, где они происходят: пространство, до сих пор остававшееся профанным, обретает более высокий, сакральный статус. Так, для охотников-канаков Новой Каледонии «бесчисленные утесы, валуны, камни с отверстиями имеют особый смысл. Какое-нибудь дупло может оказаться полезным для призывания дождя, в другом обитает тотем, определенное место посещается мстительным духом убитого человека и т. д. Таким образом, весь окружающий ландшафт одушевлен, мельчайшие его элементы наделены значением, вся природа насыщена человеческой историей» (Leenhardt, Notes d’archeologie neocaledonienne). Точнее было бы сказать, что благодаря кратофаниям и иерофаниям вся природа преображается и в итоге оказывается насыщенной мифом. Основываясь на наблюдениях А.Р. Радклифф-Брауна и А.П. Элкина, Леви-Брюль весьма удачно описал иерофаническую структуру сакральных пространств: «Священное место никогда не выступает в сознании этих туземцев как нечто отдельное, изолированное. Всякий раз оно является элементом более широкого комплекса, куда входят определенные виды растений и животных, изобилующие в данном месте в определенные периоды; мифические герои, которые здесь жили, творили, действовали, — герои, нередко слитые с этой почвой, воплощенные в данной местности, — наконец, чувства, пробуждаемые этим мифологическим комплексом» (L’expérience mystique et les symboles chez les primitifs, р. 183).

Согласно Радклифф-Брауну, ключевой элемент подобного комплекса — это «местный тотемический центр», и действительно, в большинстве случаев мы обнаруживаем прямую связь, или, если воспользоваться терминологией Леви-Брюля, «партиципацию», между тотемическими центрами и определенными мифологическими героями, которые обитали здесь в «начале времен» и тогда же создали эти тотемические центры. Именно там, в иерофанических пространствах, совершались исконные откровения, именно там человек был «посвящен» в искусство питания, именно там его научили постоянно обеспечивать себя пищей. А потому все относящиеся к пище ритуалы, совершаемые внутри сакрального пространства или тотемического центра, представляют собой лишь имитацию и воспроизведение действий, совершенных мифическими существами in illo tempore. «Именно таким способом герои прежних времен (мифической эпохи, бугари) добывали из нор, дупел и щелей опоссумов, рыб и пчел» (А.Р. Elkin, цит. у Lévy-Bruhl, op. cit., р. 186).

В самом деле, понятие сакрального пространства предполагает идею повторения изначальной иерофании, которая освятила некогда данное пространство, преобразив его, придав ему особый смысл, иначе говоря — отделив его от окружающего профанного пространства. В следующей главе мы увидим, что аналогичная идея повторения лежит в основе понятия сакрального времени и служит опорой как для бесчисленных ритуальных систем, так и — в более широком смысле — для тех надежд на личное спасение, которые питает религиозный человек. Сила, действенность, эффективность сакрального пространства заключаются в непрерывности, в постоянном продолжении освятившей его однажды иерофании. Вот почему одно из боливийских племен, чувствуя необходимость восстановить, обновить свою витальную энергию, всякий раз приходит к тому месту, которое считается колыбелью его предков (Lévy-Bruhl, р. 188–189). А значит, освящение данного фрагмента однородного профанного пространства было не единственным следствием иерофании: иерофания обеспечила также сохранение, устойчивость этой сакральной силы. Здесь, в этой конкретной сфере, иерофания и воспроизводится. Данное место становится неиссякаемым источником силы и сакральности, позволяющим любому человеку, которому удастся в него проникнуть, воспользоваться этой силой и приобщиться этой сакральности. Эта простейшая интуиция места, которое через иерофанию становится постоянным «средоточием» сакральности, определяет собой и служит объяснением для целого комплекса систем, порой весьма сложных и запутанных. Но какими бы разнообразными несходными по своей структуре ни были сакральные пространства, все они обладают общей характеристикой — наличием определенной