Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Мейсон не понял, как успел просунуть в петлю кисть и резко сбросить с себя ремень, развернувшись лицом к своему врагу, – но увидел только высокого нечеловека, точнее, кого-то, больше похожего на монстра из детских сказок, которыми его пугала еще сопливым мальчишкой мама. Глаз не видно, лицо подобно неподвижной маске. От одного взгляда на него Мейсон остолбенел, в этом и была его главная ошибка. Его оглушили ударом в висок – таким сильным, что он повалился со ступенек на землю. Когда убийца спустился к нему, Мейсон выбросил ногу вперед и как следует вмазал ему в живот подошвой кроссовка, но тот только слегка согнулся от боли – и больше ничего.

Нет, это точно не человек!

Он все так же молча перехватил ногу Мейсона, когда тот собирался врезать ему снова, теперь уже желательно по яйцам – человек ты или нет, но это место точно взорвется у тебя от боли, скотина! – а затем мощно пнул Мейсона в лицо. Мейсон только и почуял, что вкус железа во рту. Он сдавленно застонал, поняв, что у него совершенно точно сломан нос: боль гнездилась там, и рот с подбородком оказались моментально залиты кровью.

Хэл схватил его за грудки, рывком поднял. Он не шумел и не делал лишних движений. Для него все развлечение с этим парнем закончилось в два счета. Хэл заприметил с самого начала симпатичные железные столбики, с которых слетела деревянная перекладина от перил, и, оскалившись, в безмолвной ярости воздел Мейсона еще выше – а затем насадил спиной на столб, пробив им грудную клетку.

Мейсон попытался поднять голову, которую невольно уронил назад. В легких не хватало воздуха, чтобы закричать. Раскинутые в стороны руки подрагивали, агония пронзила его тело. Мейсон, облившись кровью изо рта, с трудом потянулся к собственной груди, в которой было теперь что-то, чего быть совершенно точно не должно. И, не веря, что это происходит именно с ним, он умер, удивленно глядя в затканное тьмой облачное небо.

Оставив все как есть, Хэл убрал в карман ремень, поднялся к Чеду и, порыскав в его карманах, взял оттуда сотовый. Он не стал долго раздумывать над блокировкой и просто положил его в карман, решив, что уничтожит после, в своем аккламаторе.

Хэл – Мистер Буги – медленно направился к дому, откуда доносилась громкая музыка. Оказывается, Конни пригласила больше гостей. Это не хорошо и не плохо, и Хэл не хотел щадить никого из них. Он одернул воротник дубленки. Застегнул ее на две пуговицы на поясе, чтобы спрятать след от подошвы кроссовки на рубашке. Затем, пригладив волосы, как следует осмотрелся – нет ли где крови на одежде – и, постучавшись, вежливо замер, сложив руки за спиной. Ему не открывали порядочно времени, и он постучался снова, прежде чем услышал шаги.

Ремень покоился у него в кармане. Очки он по-прежнему не снял. И, когда дверь открылась, Хэл холодно улыбнулся.

– Ого, – изумилась Сондра, окинув его быстрым, любопытным взглядом. – Вот так встреча. Чем обязаны?

– С Хэллоуином! – сказал он, и улыбка стала только обворожительнее. – Я зайду буквально на минуту, чтобы поздравить Конни, если ты не против.

– Конечно, конечно. – Сондра нервно посторонилась, пропустила Хэла внутрь, напоследок буркнув: – Как я могу быть против.

А сама подумала, что сказать: может, что Конни напилась? Ну, так будет надежнее всего.

Дверь закрылась. Хэл поглядел на Сондру через плечо, вынул руку из кармана. В коридоре есть встроенный гардероб, он хорошо это помнил, и это было очень кстати.

Так Мистер Буги оказался внутри.

Глава девятнадцатая

Хэлло, дорогая

Когда Конни была маленькой, папа часто играл с ней в «самолетик».

Это было так.

Она раскидывала руки в стороны, а он подхватывал ее и кружил. Конни глядела вниз, вся в мурашках от ощущения полета и пустоты под собой – и заливисто смеялась, когда отец делал вид, что вот-вот выронит ее, или, допустим, что Конни, не ровен час, врежется в стену, или диван, или кресло. Нежность, дружба, понимание, чувство плеча были связаны у нее с мамой. Чувство полета, безоблачной радости, доверие и первый детский восторг – с отцом.

Любовь между ними двумя была такой сильной, что без отца Конни в детстве отказывалась засыпать. Он часто задерживался на работе, и она ждала его у окна своей комнаты на втором этаже, вглядываясь в ночную улицу, чтобы увидеть, как сизую мглу разрезают фары его машины. Она знала, что папа, как бы сильно ни устал, поднимется к ней, подоткнет одеяло или просто погладит по голове – просто побудет рядом хотя бы минуту, и день, считай, прожит не зря.

Мелисса Мун удивлялась. Если бы Гарри стоял на одной стороне улицы, а Конни на другой и между ними был обрыв, она безо всяких сомнений помчалась бы ему навстречу и прыгнула, зная, что отец подхватит. А даже если нет, она все равно сделала бы это ради него.

Такая она была на самом деле, их Конни. Так сильно она любила его. Так сильно доверяла ему.

Детство ее, теплое и счастливое, было озарено ярким светом. Потом свет этот стал тише. С тех пор как умерла мама, многое изменилось. Конни слышала много раз, что смерть меняет людей, – но не знала, что столкнется с этим сама. После похорон отец был от нее все дальше, и дальше, и дальше. Словно дверь в его комнату закрывалась сначала по чуть-чуть. Потом больше. Затем наполовину. А в конце концов он вспомнил, что она еще запирается изнутри на замок.

Свет для Конни померк окончательно, когда умерла бабушка Тереза. Так она осталась одна. Показалось, что за столько лет ее сковали по рукам и ногам, что из груди вынули сердце, что зарыли его в землю вместе с родными, в их могилы, разорвав пополам, чтобы хватило каждому, – и в груди самой Конни стало пусто. Она спала, а все кругом было кошмарным сном, от которого ей нужно срочно проснуться. Сколько времени это длилось? Сколько лет она ходила по земле живым мертвецом? Конни не знала, но наконец пробудилась.

И открыв глаза, судорожно, громко, хрипло вздохнула и прокашлялась что есть сил, потому что воздуха в легких недоставало.

По дому разливалась громкая музыка. Она даже со второго этажа узнала, что играли «Небеса лгут» группы «Лакуна Койл». Там, в