Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

подставки нож для разделки мяса. Его всегда интересовало, зачем люди хранят в открытом доступе ножи, почему не прячут их в шкафчике? Неужели не боятся, что однажды холодная сталь может обернуться против них? Или просто не думают, что с ними может случиться что-то плохое?

Я страшился только одного:

Уходящих дней моей жизни.

Словно солнце, ты согреваешь меня.

С тобой я другой.

Но ты сжигаешь, если я рядом.

Я упаду перед тобой на колени, когда жизнь сломает меня.

Наконец-то он начал чувствовать боль. Рана ныла, и казалось, мышцы спины разрывало на части. Накинув ремень на шею Тейлора Роурка, Хэл поднялся на ноги и поднял его вместе с собой. Тейлор захрипел. Он был высок, но все же до пола не доставал, когда Хэл взвалил его себе на спину.

– Не трепыхайся, – сказал он ровно. – Тебе жить осталось очень мало. Просто помолись напоследок, вот и все.

Тейлор задергался, вывалив язык. Кадык его судорожно заходил. Тейлор пытался проглотить слюну. Он молотил руками и ногами, пытался достать до человека, который ворвался в дом и на его глазах в одно мгновение убил Стейси-Энн – так просто! Тейлор не верил, что все закончится для него именно сейчас. За что он делает это с ними?! Почему он их убивает?!

Нет, он не умрет. Этого не может быть. Ты же умный парень. Подумай, что ты сможешь сделать. Подумай, как сумеешь выбраться. Подумай и сделай это! Ты – хозяин своей жизни. Ты сам – а не этот псих! Для тебя все так не кончится, ты всю жизнь был в премьер-лиге! Ты лучший в Санта-Розе, ты лучший в братстве, такого нельзя просто так слить!

– Счастливого тебе Хэллоуина, – сказал Хэл, совершенно безразличный к тому, как Тейлор цеплялся за жизнь, и рванул ремень, пережав его под таким углом, что сломал ему шею.

Тейлор Роурк смолк и обмяк. В глазах его осталось только непонимание – как так? Он всегда был на первых ролях, он всегда был крутым парнем. Он не мог кончить так бесславно и жалко. А потом, испустив последний вздох – это сделал за него организм благодаря скопившемуся в легких воздуху, – замер. Уже навсегда.

Хэл отпустил его, и Тейлор упал на ковер, в осколки битого стекла от пивных бутылок. Сняв с его шеи ремень, Хэл тихо произнес:

– Восемь.

Он коснулся груди и слабо помассировал ее, затем поморщился. Все же подонок достал его. Пусть немного, но достал. Хэл шагнул в сторону коридора, желая все же проверить, что там с Милли, когда почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и посмотрел на лестницу, а затем замер.

За мгновение он забыл обо всем.

Там, вцепившись в перила, чтобы не упасть, стояла бледная как смерть, нездорового вида Конни. Взгляд ее казался безумным. Она была одета в черное: Хэл с трудом мог сказать, что это такое, и он тем более не знал, что Стейси-Энн в насмешку переодела Конни в костюм невесты сама, пока подруга крепко спала. Он почти перестал видеть что-либо, кроме ее лица. Все, что мог, – просто пересчитать про себя убитых, как это делал всегда, чтобы никого не упустить.

Чтобы нигде не подставиться.

Чтобы сбросить оцепенение, потому что теперь ему предстоит разобраться с ней.

Конни скользила взглядом по телам тех людей, которых хорошо знала. Внутри нее зародился огромный страх – такой, которого она прежде никогда не знала. Она не ожидала от себя таких эмоций, а потом ее затопила невероятная тишина.

Ребята жили, говорили, дышали еще несколько минут назад. Она могла относиться к ним как угодно. С кем-то враждовала, с кем-то дружила, кого-то ненавидела. Они поступили с ней ужасно – но они были живы, живы! Пока они были живы, что-то можно было изменить, но теперь, изувеченные, они лежали здесь не людьми, кусками мяса, вывороченного страшной рукой убийцы. И самое страшное, Гвенет ей не солгала. В то время, как Конни пришла в себя и спустилась вниз, почти не слыша шума, – только музыку, отдававшуюся эхом в голове, – пришел Мистер Буги. И Хэл Оуэн, человек, которого она любила.

Его взгляд за линзами очков она не узнавала. Это были глаза чужие и жестокие, не те, которые она так хорошо изучила. В них не было ни капли милосердия. Ничего теплого. Конни терзалась вопросом столько часов – как поведет себя, когда увидит Хэла здесь? Что сделает, если он ворвется в ее дом и сотворит нечто столь ужасное?

Музыка гремела. Хэл подошел к колонке, сделал ее тише. Затем неторопливо двинулся к Милли, склонился к ней и поднял голову за волосы: глаза у девушки были широко открыты, на голове зияла кровавая рана. Он ухмыльнулся. Хорошо, это хорошо. Конни оцепенела, наблюдая за тем, как он снова бросил Милли на полу и сделал осторожный шаг к лестнице. Он ничего не сказал, но по лицу понял, что произойдет дальше, и рванул к Конни прежде, чем она, придя в себя из-за выброса адреналина и панического ужаса, бросилась бежать наверх.

Он убил уже восьмерых. Девятой была Милли. А десятой станет она. * * *

Дом бабушки Терезы Констанс действительно очень любила, но не настолько, чтобы смириться с тем, чтобы здесь умереть. Перепрыгивая через ступеньку, она поднялась на второй этаж и потеряла пару секунд, в панике думая, куда бежать. Здесь были две спальни, ванная и люк, ведущий на чердак, куда соваться совершенно глупо – зачем заманивать себя в ловушку, откуда нет выхода?

«Остановись и попробуй сделать это. Поговори с ним», – мелькнула сумасшедшая мысль, но Конни вспомнила страшные глаза Хэла, которые не выражали абсолютно ничего, кроме холода, и Стейси-Энн – она лежала со свернутой шеей на ковре у нее в гостиной. У нее, у Конни! Можно было сколь угодно долго рассуждать о том, что она сделала бы, до того, пока она лицом к лицу не столкнулась со смертью. Конни нырнула в спальню Милли и Сондры. Прежде она принадлежала бабушке.

«Где Сондра? – лихорадочно подумала Конни, заперев дверь на защелку и отступив к кровати. – Неужели он убил и ее?»

Ей хватило вида той бойни и трупов внизу, чтобы понять одно: она может присоединиться к ним, притом очень скоро.

«Ты же так хотела потолковать с ним по душам, и ты не знала, как поступить, ведь с тобой он был хорошим», – продолжил внутренний голосок