Мучительная любовь и отчаянная страсть Сент-Экзюпери - Елена Ивановна Майорова

хожу под их впечатлением целый день… Вы нужны мне так же сильно, как в детстве… Вы лучшее, что есть в моей жизни… Вы единственное утешение, когда мне грустно… Мне очень нужно лечение отдыхом в Сен-Морисе и ваше присутствие… Я тоскую сегодня по дому, как мальчишка. Подумать только – вы там ходите и разговариваете, а мы могли бы быть вместе, но я лишен вашей нежности и сам не стал для вас поддержкой… До свидания, мама. Завтра я полечу километров на пятьдесят в вашу сторону, к Сен-Морису, чтобы вообразить, что я в самом деле направляюсь домой. Целую вас нежно. Ваш взрослый сын, Антуан».

Другой адресат его многочисленных писем – Рене де Соссин. Он создал для себя в письмах образ «воображаемой подруги» – как создавал позднее образы героев и героинь романов и повестей.

Некоторые склонны связывать рождение Сент-Экзюпери как писателя именно с его основной профессией авиатора: «он стал писателем потому, что не мог не выразить то новое ощущение мира, земли людей, какое родилось у него в небе, в полете. Он первый сказал нам с такой художественной силой, что человек земли изменился, поднявшись в воздух, овладев воздушным пространством, покорив облака, тучи и встречные вихри в высоте, что это уже в чем-то иной человек, человек иного времени».

Однако ещё задолго до полётов он чувствовал необходимость изливать душу словами.

Стоило ему уехать в Африку – и потоком потекли письма. «Мне так нужен друг, которому я мог бы рассказывать о всех мелочах жизни. С которым мог бы поделиться. Сам не знаю, почему я выбрал вас. Вы такая чужая. Мои слова отскакивают от бумаги. Я уже не могу представить себе опущенные над моим письмом глаза, которые читали бы его и радовались моему солнцу, моим лакомствам, моим мечтам… Может быть, я пишу самому себе…»

Любая эмоция, сильное впечатление, мимолётное воспоминание вызывали мощное словоизвержение. Он учился предельно точно и доходчиво выражать словами переполнявшие его чувства – так, чтобы у адресата отозвалась созвучная струна. И надо отдать должное Рене, «литературному руководителю», как он любил ее называть: она смогла очень долго соответствовать его высоким духовным запросам, оставаться надёжным другом, умным, душевно-тонким собеседником. Ей он всегда мог открыться, пожаловаться и получить утешение.

Было ли это интеллектуальное влечение, это обоюдное взаимопроникновение чисто платоническим, были ли они, как считали многие, всего лишь друзьями – неизвестно. Очевидно одно: захоти она, сделай шаг навстречу – и дружеская привязанность могла стать чем-то большим. В любом случае во время его марокканского «изгнания» именно Рене была той звездой, чья женственность мягким светом манила его издалека. И давно известно, что сердце способно на самые разнообразные виды любви.

И он писал, писал ей, когда безлюдный и заброшенный вид из окон казармы наполнял всё его существо глубокой тоской – бесконечно сочинял большие, красивые, полные тоски и преданности письма.

Письма к матушке прозаичнее: «Начались первые дожди, и ручьи потекли из носа, и вас клонит ко сну… Продуваемая всеми четырьмя ветрами лачуга стонет, подобно судну, и дождь затопляет нас, и всё немного напоминает Ноев ковчег».

Но стоило Антуану подняться в небо – и ни для хандры, для уныния места не оставалось, его охватывал буйный восторг: он парил в воздухе на немыслимой высоте, на вовсе не приспособленном для этого самолёте, озорничал в облаках, выделывал фигуры высшего пилотажа. Благодаря своей отваге он стал местной достопримечательностью.

Такая одержимость полётами не осталась без награды. Скоро стажёр получил долгожданное повышение по службе – чин младшего офицера, что давало возможность (но не обязанность) дальнейшего обучения в военном училище. Сент-Экзюпери не желал готовиться к экзамену, он писал матушке: «Я вовсе не жажду, чтобы меня приняли… Вовсе не жажду целый год прозябать в этом мрачном училище и до отупения зубрить теорию военного дела… Эта пустопорожняя, механическая работа не по мне».

Два однокашника Антуана, которые насмехались над его равнодушием к будущим нашивкам и, заранее чувствуя себя офицерами, взирали на него свысока, были немало изумлены, когда Антуан нашивки получил, сами же они провалились. Его познания в математике, которой он специально занимался в лицее св. Людовика, оказались более чем достаточными.

Для сдачи экзамена следовало из захолустной Касабланки отправиться в величественный и живописный Рабат – столицу Марокко. Получив патент младшего пилота военно-воздушных сил Франции, Антуан окунулся в чарующие запахи и звуки этого сказочного города у подножия Атласских гор.

Касабланка за время обучения не стала любимой, но сделалась почти родной. Антуан обзавёлся приятелями, встретил знакомых. Одно из преимуществ привилегированных учебных заведений – чувство родственных уз с однокашниками, когда встречаешь их, даже не друзей, а просто соучеников, спустя годы в чужой стране.

Касабланка в начале XX в.

Марк Собран, обаятельный юноша, художник и музыкант, приятель по швейцарской школе, ввёл Антуана в круг местных офицеров.

Засыхавший от отсутствия общения, тот воспрял. К тому же в лице Собрана появился напарник в поисках приключений: молодые люди в субботу вечером отправлялись в Рабат и возвращались только в понедельник утром. Понятно, что их влекли не мавзолеи, музеи и экзотические сады, даже не великолепная бухта, где синие волны Атлантики принимали в себя жёлтые воды самой мощной реки региона Бу-Регрег; однако яркие впечатления от восточного величия откладывались в памяти Антуана, чтобы позже расцвести строками на бумаге.

Но всё когда-нибудь кончается; кончилась и учёба Сент-Экзюпери. «Я действительно не могу пожаловаться на своё пребывание в Марокко. Я провёл дни ужасающей скуки в глубинах подгнившей лачуги, но теперь, оглядываясь назад, я вижу жизнь, полную поэзии».

Возвратившись во Францию, нескладный, застенчивый, нищий, не приспособленный к самостоятельной жизни молодой человек получил звание капрала и ещё шесть месяцев нарабатывал лётные часы на аэродроме около Ле Бурже, чтобы претендовать на получение офицерского чина. После того как он налетал нужную норму часов, ему было присвоено звание младшего лейтенанта и определено место в Версале. (Вспоминается, как русский царь Пётр I просвещал подданных: «Версаль – деревенька под Парижем».)

Военно-воздушные силы Франции находились в стадии формирования. Антуана вскоре перевели в Третий воздушный полк, базировавшийся в Ле Бурже. Был ли он в то время отличным летчиком, как рисуют его появившиеся позже легенды? Сослуживцы Антуана, видевшие его в деле, сходятся на том, что скорее нет: «Слишком мало опыта, зато безрассудства с избытком».

Пилот мог продолжать столь любимые им полёты, но это занимало только утренние часы; остальное время он был полностью свободен. Юноша