Два эссе о воображении - Джордж Макдональд

воображения; когда же речь идет о простых выдумках, какими бы прелестными они ни были, я назвал бы их работой фантазии; но и в том, и в другом случае дело не обходится без усердного участия Закона.

Далее высшим законом придуманного мира становится необходимость гармонии меж­ду законами, лежащими в его основе, и в процессе сотворения этого мира его создатель сам должен придерживаться этих законов. Как только он забывает об одном из них, его история, по ее собственным канонам, становится невероятной. Чтобы продержаться хоть минуту в во­ображаемом мире, мы должны видеть соблюдение законов, определяющих его существова­ние. Если законы этого мира нарушаются, мы тут же из него выпадаем.

Как только закон исчезает, наше воображение, совершенно необходимое даже для са­мого мимолетного подчинения воображению другого человека, тут же отказывается рабо­тать. Представьте себе, что миниатюрные обитатели какого-нибудь беспечного края Вол­шебной страны вдруг заговорят на кокни или на гасконском диалекте! Любая сказка, как бы дивно она ни начиналась, тут же ниспадет до уровня бурлеска, наименее достойной из всех литературных форм. Выдумка может быть глупой или умной, но если ее автор не придержи­вается ее внутренних законов или допускает, чтобы эти законы конфликтовали друг с дру­гом, он как создатель противоречит сам себе, и его нельзя назвать художником. Он не умеет привести в гармонию свои инструменты или настраивает их на разный лад.

Разум человека - это произведение живого Закона; он думает в соответствии с зако­ном, пребывает посреди закона и растет благодаря ему; поэтому лишь в согласии с законом он может дать сколь-нибудь реальные плоды. Бывает, что человеку в голову приходят несо­гласованные, негармоничные идеи, но воспользуйся он ими, как его работа тут же утратит живость и остроту, и он бросит ее из-за простого отсутствия интереса. Красота может вырас­ти только на почве закона; Истину же можно облечь только в красоту, так что Воображение, если угодно, - это портной, что выкраивает для нее подобающие одеяния, а Фантазия - его подмастерье, который сшивает отдельные части или, может быть, всего лишь обметывает петли. Повинуясь закону, мастер трудится подобно своему Творцу; пренебрегая законом, он становится глупцом, который, беспорядочно свалив камни в кучу, называет эту кучу церко­вью.

В нравственном мире все иначе: здесь человек волен придумывать новые формы и свободно использовать для этого свое воображение, но изобретать что-то свое ему запреще­но. Он не должен, ни для какой цели, перевертывать нравственные законы с ног на голову. Ему нельзя вмешиваться в отношения живых душ. Человек должен соблюдать законы духа равно как в этом мире, так и в любом другом, который выдумал сам. Нет ничего дурного в том, чтобы придумать мир, где вместо силы притяжения действовала бы сила отталкивания; однако было бы безнравственно написать сказку, где добрый герой все время совершал бы скверные поступки, а злой герой поступал бы хорошо: сама мысль об этом является абсо­лютным беззаконием. В физическом мире человек волен изобретать; в мире нравственном он должен повиноваться - и приносить с собой законы нравственности в любой выдуманный им мир.

«Вы говорите так, будто сказки - это нечто важное; неужели у нее обязательно должен быть смысл?»

У любой сказки непременно есть хоть какой-нибудь да смысл; если в ней соблюдены пропорции и гармония, она обретает жизненность, а жизненность - это истина. Может быть, красота в ней очевиднее истины, но без истины красоты не бывает, и такая сказка не прине­сет радости. Однако любой читатель, чувствующий сказку сердцем, увидит в ней тот смысл, который соответствует его собственной натуре и развитию; один прочтет одно, а другой - другое.

«Но тогда как мне увериться, что я вижу в вашей сказке то, что заложили в нее вы, а не придаю ей свой собственный смысл?»

А зачем вам в этом уверяться? Может быть, даже и лучше, что вы придадите ей свое собственное значение! Может быть, это будет лучшим, высшим применением вашего интел­лекта, чем простое чтение того, что имел в виду я: ведь ваш смысл может оказаться лучше и выше моего.

«А если мой ребенок спросит, что значит эта сказка? Что мне ему ответить?»

Если вы не знаете, что она значит, легче всего будет просто в этом признаться. Если же вы видите в ней смысл, то как раз о нем и говорите своему ребенку. Подлинное произведе­ние искусства всегда заключает в себе множество смыслов; чем истиннее его искусство, тем больше у него значений. С другой стороны, если мой рисунок так далек от произведения ис­кусства, что его непременно нужно подписать «Это лошадь», то какая разница, виден ли его смысл вам самому или вашему ребенку? Его цель - не столько в том, чтобы передать вам не­кий смысл, нежели в том, чтобы разбудить, вызвать этот смысл в вас. Если рисунок не будит в вас даже интереса, отбросьте его в сторону. Может быть, смысл в нем и есть, но он не для вас. Если же, увидев лошадь, вы ее не узнали, подпись особо вам не поможет. В любом слу­чае, задача художника - вовсе не в том, чтобы преподавать зоологию.

Только вряд ли дети начнут расспрашивать вас о смысле сказки. Они найдут в ней то, что способны найти; дать им больше было бы чересчур. Что касается меня, я пишу не для детей, а для тех, кто подобен ребенку - будь ему пять лет, пятьдесят или семьдесят пять.

Сказка - это не аллегория. Аллегория может в ней присутствовать, но это не аллего­рия. Только очень большой художник сумеет, в любом жанре, произвести на свет строгую аллегорию, которая не утомляла бы дух. Третьего тут не дано: это будет либо подлинное ма­стерство, либо мутная тягомотина».

Сказка, подобно бабочке или пчеле, собирает себе пищу отовсюду, садясь на каждый полезный цветок и не портя при этом ни одного из них. По-моему, настоящая сказка очень похожа на сонату. Все мы знаем, что сонате присуще какое-то значение, и если собеседники умеют выражаться с уместной долей неопределенности и выбирать достаточно нестрогие метафоры, в обсуждении этого значения они смогут достичь ощущения более или менее об­щего согласия. Однако если попросить двоих или троих из них сесть по отдельности и напи­сать, что значит для них эта самая соната, насколько четкими определенными будут их идеи? Вряд ли они окажутся очень определенными - но и этой малой определенности будет боль­ше, чем достаточно. Мы увидим, что соната пробудила в людях сходные или даже одинако­вые чувства, но,