Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Эй, ты как? – подталкиваю Глеба локтем. – Виски в голову ударил?

– Я редко пью, – отстраненно соглашается он.

На спинке дивана, между мной и Глебом, сидит белый ворон Рицин. Ворон очень внимательно следит за маленькой игуаной Кешей в руках Дремотного.

Надо бы ее унести, а то Рицин явно планирует что-то недоброе и, скорее всего, ищет возможность милую ящерку сожрать. Впрочем, я рада, что игуана будоражит этого белоперого маньяка. Десятью минутами раньше Рицин лапой дергал меня за волосы и радостно ржал, когда я пищала в ответ.

– Знаю я твои предпочтения и любовь пичкать себя совсем другой дрянью, – глумливо подшучиваю я.

И подливаю Глебу кока-колы в стакан, чтобы он не упал людям под ноги через полчаса.

– Я завязал.

– Надолго?

– Сегодня чуть не сорвался. – Глеб разворачивается ко мне всем корпусом и, облокотившись о спинку дивана, подпирает ладонью голову. – Вот и пошел на отчаянный шаг.

Я смеюсь.

– Это ты меня отчаянным шагом называешь?

– Ну, явиться домой к девушке своего брата… странно, – пожимает он плечами. – Пахнет отчаянием.

Я любуюсь тем, насколько красиво по его лицу гуляют светодиодные огоньки.

– Ты с момента нашей встречи пахнешь отчаянием, Гительсон. Пора задуматься о смене духов. Как насчет легких ноток оптимизма? Хотя бы сейчас. Мы на вечеринке, а не на похоронах.

– Я не умею веселиться.

– Все умеют, – вмешивается Венера, салютуя в нашу сторону бокалом так высоко и резко, что капли шампанского обрызгивают мне лицо, а Глебу – молочный пиджак. – Скоро старики уйдут в столовую, и мы начнем вечеринку аморалов и аморалочек.

Кажется, Венера перебрала. Судя по озабоченному лицу Дремотного, он тоже так думает, оттого и крепко держит ее, не давая сбежать к гостям.

– Зачем вообще собирать родственников и друзей именинника? – удивляется Глеб, брезгливо рассматривая капли на своем воротнике.

– Моя мама считает, что поколения должны учиться друг у друга, – отвечает Дремотный и делает глоток шампанского из бокала Венеры. – Так что пока она не уехала в Москву, приходится терпеть. Мама вон даже моего деда привела. Представляю, сколько матов он изрек, когда она тащила его из спальни к гостям.

Дедушка Дремотного сидит, насупившись, в темном углу и бурчит. Напоминает домового. Из-за торчащих волос: еще и перевернутую метлу.

Поздравительные речи заканчиваются, и зал наполняется танцевальным рок-н-роллом.

– Боже, какая прелесть! – звучит восторженный визг поблизости. – Можно погладить?

К счастью, гладить собираются не меня, а ворона, но тем не менее две наглые девчонки – кажется, троюродные сестры Дремотного – едва не скидывают меня с дивана. Мне приходится сдвинуться на самый край. Девочки падают по обе стороны от Глеба, и не совсем понятно, кого они собрались гладить: парня или его ворона. Они успевают пощупать обоих. И оба не особо этим довольны.

«Фу, обезьяньи отрыжки», – говорит выразительный взгляд ворона, когда тонкие ладони теребят его крылья. Глеб придерживает Рицина. Еще секунд пять, и лица дурочек были бы подпорчены острыми когтями.

– Это натуральный цвет волос? – пищит шатенка с каре, запуская пальцы в белые волосы Глеба. – Так красиво!

Другая девушка нахально закидывает ногу Глебу на бедро, тянется к ворону на его плече.

Глеб от подобной наглости столбенеет.

– Натуральные, натуральные, – подтверждает девушке подруга. – У него брови тоже светлые.

– А там у вас, альбиносов, – заигрывает кудрявая, бессовестно гуляя ладонью в районе паха Глеба, – тоже все белое?

Химик смотрит на этих пикапщиц, как на ядовитых скорпионов, которые ужалят в любой момент.

– Эй, вы его пугаете, – заступается Дремотный. – Идите отсюда! Он еще не настолько пьян.

Девушки удивленно гуляют взглядом между вороном и Глебом, но не уходят. Глеб сидит неподвижно, точно под взорами двух этих медуз Горгон он превратился в скульптуру.

– Вы помешали конфиденциальному разговору, – ворчу я, стараясь вытолкнуть с дивана девчонку, которая бесцеремонно сместила меня к краю, и я едва не шлепнулась.

Девушки изящно встают и синхронно подмигивают – то ли ворону, то ли Глебу со словами: «Увидимся, милый».

Прежде чем они тонут в толпе, их выхватывает одна из родственниц-цыганок, заботливо предлагая приворот на любовь, и девушки с хихиканьем о чем-то с ней перешептываются.

– Бойся, Глеб, – подмигиваю я с коварной улыбочкой. – Скоро тебя приворожат, и прощай, холостяцкая жизнь.

Глеб закатывает глаза.

– А когда-то и ко мне клеились сразу две девчонки, – мечтательно произносит Дремотный. – А то и три.

– Я сейчас врежу тебе по затылку бутылкой, – угрожает Венера, озлобленно взмахивая своей золотой гривой. – И будет тебе от сотрясения сразу пять девушек рядом.

– Люблю, когда ты яростная, детка, – радуется Дремотный

Они целуются, и мы с Глебом синхронно переключаем внимание на ворона.

Рицин щиплет меня за край серебристого платья. Глеб щелкает его по клюву.

– Риц любит все блестящее, – объясняет он.

И даже не произносит что-то типа: «Прости», – будто я сама виновата, провоцирую птицу.

– А по-моему, он кусает меня при любой возможности, потому что ему тупо весело, когда я злюсь.

– Ну-у, – протягивает Глеб, изображая глубокие размышления, – ладно, да, он злобный.

Ворон каркает, демонстрируя обиду, и спрыгивает на пол, после чего взлетает к потолку, до которого не меньше семи метров. В холле первый и второй этаж – одно целое.

Любуясь огромным домом семьи Дилинкони, я вспоминаю о своем неожиданном наследстве.

Дом с призраками.

Обалдеть.

Не понимаю, почему бабушка о нем не говорила? Почему не сказала, что на фотографии, которую я нашла в детстве, в том самом доме, моя мама, а не я? Зачем было говорить, что фотография мне приснилась? Может, у бабушки с этим домом связаны дурные воспоминания? Настолько дурные, что она бросила гнить целый дом. Что же там должно было произойти? Может… в нем мою семью бандиты и убили?

Вернее, убили мою мать…

Это объяснит то обстоятельство, почему бабушка сделала вид, что дома не существует, и не пыталась его продать.

Черт, как же не вовремя Виктор решил скрыться! Он бы пробил, кто жил и был прописан в доме, что там происходило. Если там якобы убили моих родителей, это должно быть отражено в деле, но мой отец ведь жив. Неужели следствие слепило дело с фальшивой доказательственной базой? Или никакого дела не было? Бабушка всю жизнь мне попросту лгала?

Неожиданное наследство, впрочем, не единственное, что меня волнует. Фотография с посланием – еще одна жуткая загадка.

Нужно вернуться в клинику к отцу и попробовать поговорить с ним о снимке, но ночью меня в клинику никто не пустит, так что я оставила это дело до