Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

зависимости от тех причин, которые заставили его попасть туда и жить там. В истории Азии можно насчитать всего лишь несколько иностранцев, полностью ассимилировавшихся с населением. И всегда жизнь этих странников носила неизгладимые следы крайнего одиночества и тоски по родине.

Российская эмиграция 1919–1923 и затем и 1941–1945 годов была эмиграцией политической, не имевшей ничего общего с обычной эмиграцией, вызванной избытком населения у себя на родине, отсутствием работы и т. д. и ищущей простора и новых возможностей в чужеземных краях. После четверти столетия за рубежом дальневосточная эмиграция оказалась лицом к лицу с неожиданным для себя положением: на родине, как в мираже, показались страстно взлелеянные в душе образы восстанавливавшейся национальной России.

Советские власти впервые заговорили о возвращении блудных сынов в материнское лоно. Родина зовет – сам по себе этот зов поднимал восторженное чувство, которое застилало глаза доверчивых людей, не давало им осознать, что под этот ласковый зов сотрудники советского консульства систематически собирали сведения о них, составляли заранее списки лиц для ареста, следствия, суда, концлагеря, смертной казни…

Эмоциональный климат

Когда рассеялась дымовая завеса советской политики тех лет и с убийственной выпуклостью вырисовалось перед глазами мира очередное вероломство советских вождей, тогда стало понятным трагическое заблуждение миллионов людей, включая десятки тысяч дальневосточных эмигрантов. Последним более чем кому-либо простительно это заблуждение: они искали выхода из своего подвешенного положения между наковальней и молотом.

Если в силу ряда обстоятельств отцы и матери и мирились с этим положением, они внутренне восставали против него, когда поднимался вопрос о будущем их детей. Материальные блага в жизни эмигранта и их накопление не представляли для него главной цели. Его любовь к общественной жизни сказалась в создании на новой почве организаций, церквей, театра, газет… Но и этого оказалось мало.

Он отводил большое место понятию, которое он называл «национально мыслящим»; в это понятие входили непобедимая любовь к родине, к прошлому, к прежним, невозвратным устоям, к старой форме, даже к старой орфографии и старому календарю. В политическом смысле, если он не был оппортунистом, он оставался наивным дитятей.

Появление в Советской России прежней офицерской формы, кутузовских и суворовских корпусов толкало его на заключение, что Россия выходит на национальный путь. Его прямолинейная непосредственность не давала ему возможности распознать трагические особенности нашего века, враждебные столкновения различных идеологий и философий, смертельную борьбу двух экономических систем, создание особого человека, которого тоталитаризм наделил античеловеческими качествами. Наряду с отсутствием политического зрения, в нем уживалось тщательно скрываемое им, но часто прорывающееся на поверхность чувство вины за все совершившееся на родине, которое он в подсознательном анализе объяснял религиозностью или совестью.

Стремясь внутренне установить непрерывную связь с родиной и доверчиво поддавшись на новый обман и предательство, он не задумывался о той духовной и физической ломке, которая его ждала в случае возвращения на родину, о том установившемся порядке, когда каждый «должен за что-то заплатить», а по выражению Сталина – «перековать свою душу». Эти мысли ладно укладывались в его «национальное мышление» и не поднимали в нем никаких тревожных противоречий.

Все это составляло эмоциональный климат, в котором он пребывал накануне тех быстро развивавшихся событий, как канитуляция Германии, неминуемый разгром Японии и появление в Маньчжурии советских войск.

В течение своей жизни он не раз подпадал под тяжелые удары судьбы. Упрямо веря, что в конечном результате борьбы отрицательных и положительных сил победят последние, он умышленно или бессознательно закрывал глаза на то, что не все может оказаться для него благополучным, если он решит вернуться на родину, что новые испытания могут ждать его там.

Принимая на себя общую «мировую» вину за все совершенное на родине, он не считал, однако, что за ним самим водились личные грехи. Всего лишь воевал на стороне, которая оказалась в проигрыше, но это было больше четверти века тому назад.

Теперь всюду говорят, что прошлое предано забвению, что родина зовет, взывает о помощи. Не завлекает в концлагеря, а зовет на свободный созидательный труд!

Фатальные заблуждения

Волна просоветских настроений в годы Второй мировой войны увлекла не только некоторые круги белой дальневосточной эмиграции. Просоветские настроения чувствовались глубоко и среди народов союзных стран, сражавшихся против нацистской Германии. Героизм и самопожертвование российского народа вызывали всеобщее восхищение, а его суровые испытания и страдания – глубокие симпатии.

Союзные и нейтральные страны проводили денежные сборы на устройство госпиталей, покупку медикаментов, питания, предметов первой необходимости для народов Советского Союза. Правительственные и деловые круги этих стран стремились создать самое близкое и дружественное сотрудничество с Советским Союзом и его правительством. В те годы всем казалось, что в горниле тяжких испытаний выковывался новый дух страны, который выведет Советскую Россию к новым человеческим формам жизни и навсегда покончит с беззаконием, произволом власти, политическим преследованием и террором коммунистической диктатуры.

Ростом просоветских настроений можно объяснить – но не оправдать – многое, что совершилось за границей. В свете этих настроений происходили ответственные совещания президента Рузвельта, премьер-министра Черчилля и других государственных деятелей Запада в Касабланке, Квебеке, Москве, Тегеране и Ялте. Государственный департамент США находился под сильнейшим влиянием разношерстных деятелей с большим просоветским и коммунистическим уклоном. Десятки лиц, как профессор Овен Латтимор, одно время занимавший пост советника генералиссимуса Чан Кайши и пост экономического советника в комиссии по японским репарациям; Гарри Декстер Уайт, занимавший ответственное положение в Департаменте финансов, один из доверенных и ближайших сотрудников Генри Моргентау и соавтор его плана превращения промышленной Германии во второстепенную страну; Элджер Хисс, один из ближайших советников президента Рузвельта, секретарь конференции в Дамбэртон-Оак и Сан-Франциско по созданию Организации Объединенных Наций; Гарольд Глассер, главный советник государственного секретаря Маршалла во время московского совещания министров иностранных дел в 1947 году; Вирджиниус Франк Ко, секретарь Международного валютного фонда, и другие оказали не только сильное просоветское влияние на ход американской внешней политики, но и были косвенно или прямо замешаны в шпионаже в пользу Советского Союза[230].

В свете фатального заблуждения Рузвельта и Черчилля, что в сознании советских правителей происходят глубокие сдвиги, шли совещания в Тегеране и Ялте. Высокие идеалы человечности руководили президентом Рузвельтом на этих ответственных совещаниях. Он невольно увлекал ими Черчилля, в значительной степени облегчив этим работу Сталина, который перед Ялтой считал, что ему придется вести затяжную борьбу с главами Америки и Англии.

В подобном же свете не оправданного ничем оптимизма крепли и убеждения эмигрантских масс, даже таких, которые, как, например, в Америке, вошли в толщу национальной жизни, составив с ней неотделимое меньшинство, что Советская