Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке - Пётр Петрович Балакшин

помощь. Все это требовалось делать точно так, как предписывалось японскими правилами, что еще больше раздражало неяпонское население, особенно эмигрантов, и настраивало их против властей.

Китайское население выгонялось на улицы, но японские надсмотрщики остерегались применять к ним методы принуждения, которыми они широко пользовались в первые годы оккупации Маньчжурии. Китайцы это чувствовали, и хотя выполняли все, что требовалось от них, но делали это с нарочито подчеркнутым безразличием. Образец стойкости и выдержки проявляло японское население, особенно женщины с младенцами за спиной и детьми постарше вокруг них. Они умышленно старались не замечать враждебного отношения к японцам-надсмотрщикам – их мужьям, отцам и братьям – и старались не показать, что их положение было хуже, чем положение других.

В начале августа еще упорнее поползли слухи, что близится день поражения Японии. В Токио шли совещания с участием императора, на которых всесторонне обсуждались требования союзников о безоговорочной сдаче. Япония была готова принять эти требования с единственной поправкой, что «Потсдамская декларация не будет содержать никаких требований, затрагивавших прерогативы императора, как суверенного правителя».

Из советского консульства шли слухи о накоплении советских войск на Дальнем Востоке. О войне Советского Союза против Японии еще не упоминалось, но многозначительно говорилось о том, что надо ожидать больших событий, что война скоро закончится и что Советский Союз выйдет из нее победителем и освободителем народов.

Японское население Маньчжурии пребывало в таком же неведении, как и остальное маньчжурское население, и питалось различными слухами. Не так давно японцы еще были хозяевами положения в Маньчжурии, и хозяевами, легко переходившими грань дозволенного. Они были привилегированным классом правителей, хозяев и надсмотрщиков, преисполненных сверх меры шовинизмом, ультранационализмом и гордостью, стоявшей на грани священного чувства, что Великий Ниппон и раса Ямата воздвигает «Крышу на восьми углах» и строит во всей Восточной Азии «новый порядок».

Правители, хозяева и надсмотрщики отказывались верить в то, что крыша уже обрушилась, и, несмотря на просачивавшиеся из Японии вести о разрушениях, испепеленных городах и гибели сотен тысяч японского населения, надеялись, что в последнюю минуту какое-то чудо спасет их страну от небывалого в ее истории разгрома. Они отказывались допустить, что император Хирохито, божественное начало, символ мощи и гордости Японии, первый заговорит о необходимости окончания войны на любых условиях. С фанатизмом и безропотностью восточного человека они готовились ко всему. Но то, с чем пришлось им встретиться в ближайшем будущем, превзошло все их наихудшие ожидания.

1 августа японские власти в Маньчжурии начали большие противовоздушные маневры, которые должны были продолжаться десять дней. Население городов, включая Харбин, призывалось к внимательному и точному выполнению всех указаний и предписаний. Тотчас же поползли слухи, что это не маневры, а настоящая подготовка к обороне, что американские военно-воздушные силы, разгромив важные центры Японии, готовят массовые налеты на промышленные города Маньчжурии. Все население было одето в особые одежды, необходимые вещи каждого уложены в особые мешки. Японские надсмотрщики проверяли пришитые к одежде каждого нашивки-таблички с обозначением имени, фамилии, адреса, группы крови.

Маневры происходили по программе, выработанной японским Генеральным штабом по практике противовоздушных маневров в Японии. Все радиоприемники должны были быть включены. Почти беспрерывно передавались сигналы по гудкам, сиренам и радио. При сигнале «Враг приближается, враг налетел» все немедленно скрывались по траншеям и бомбоубежищам и там отсиживались, пока не звучал отбой. За время сидения по убежищам вся жизнь в городах совершенно замирала. После отбоя население принималось за тушение воображаемых пожаров, оказание первой помощи, переноску раненых и убитых. Японские надсмотрщики тщательно следили за точным исполнением и не смущались применять физическое воздействие даже к женщинам за малейшее нарушение правил.

Повторные тревоги изматывали население, особенно женщин и детей, усиливая враждебное чувство к японцам, к войне, ко всем ее участникам. Невольно мечтали о скором ее конце, закрывая глаза на все последствия ее завершения.

Радиостанция «Отчизна» перешла на сверхурочное время. Она твердила о готовящейся капитуляции Японии, муссировала ложные слухи об антиправительственных выступлениях и восстаниях в Японии, на усмирение которых вызывались какие-то мифические немецкие отряды.

Все это было явная ложь, за исключением сообщения о готовности Японии закончить войну, хотя еще в конце июля японское правительство, заявляя о неприемлемости крутых требований Потсдамского соглашения, заявило, что у него нет другого выхода, как продолжать войну «до последней капли крови японского народа».

К голосу радиостанции «Отчизна» прибавились голоса сотрудников советского консульства, призывающих эмигрантов оставаться на своих местах и, «прислушиваясь к зову родины, стать советскими гражданами». В витринах харбинских магазинов и приемной генерального консульства, в добавление к генеральской форме, были выставлены новые формы офицеров и солдат Красной армии, похожие на форму старой императорской армии.

Одержимые тоской по родине и непреодолимым тяготением к прошлому, некоторые эмигрантские группы устраивали целые паломничества к этим местам.

Раскаявшийся грешник

Харбинская православная епархия к этому времени признала Патриаршую московскую церковь. Это признание отчасти было сделано под влиянием новых чувств, что в России происходят глубокие сдвиги, отчасти потому, что некоторые ретивые японские военные и политические деятели потребовали от православной церкви поклонения японской богине Аматэрасу[231].

Это распоряжение японских властей вызвало глубокое возмущение среди эмигрантов. Бюро по делам российских эмигрантов не решалось указать японским властям на нелепость их распоряжения, и только М.А. Матковский настоял на том, чтобы оно было отменено.

После признания московского патриарха один из харбинских архиепископов заговорил о том, что Сталин – раскаявшийся грешник, призванный Провидением спасти Россию. С амвонов зазвучали проповеди о том, что православная церковь, получив защиту московского патриарха Алексея, испрашивает такой же защиты и для всей дальневосточной эмиграции и избавления от японских властей.

Конец войны еще не наступил, и совершенно не известна была роль Советского Союза в этом заключительном акте. Советское правительство предпочитало выжидать, когда Тихоокеанская война примет совсем выгодный для него оборот, чтобы все же успеть попасть «к шапочному разбору».

В советских кругах тогда уже появилось направление мысли, ставшее в будущем ключом к отношению к своим западным союзникам, выраженное словами первого секретаря советского консульства Демина: «Что СССР выйдет победителем в этой войне, не подлежит никакому сомнению, и выйдет к тому же победителем-освободителем. Что же касается союзников СССР, то они также выйдут победителями, но не освободителями, а победителями-угнетателями».

В Бюро эмигрантов

Начальник Бюро генерал Власьевский по-прежнему продолжал дважды в день посещать начальника японской военной миссии генерала Акикуса с докладом для получения распоряжений. В отделах Бюро не велось никакой работы, все были заняты разговорами о войне, Японии, а