Противоповстанчество - Дуглас Порч

Но повстанчество — это политическое событие, реализуемое для достижения цели посредством насилия. И именно на политическом и стратегическом уровне, а не на тактическом, выигрываются или проигрываются противоповстанческие действия. Повстанцы могут быть слишком изолированы политически, этнически, религиозно или географически, их послания могут быть слишком непопулярны, а методы действий слишком жестоки, чтобы вызвать и удержать поддержку населения конкретной политической, социальной, экономической или религиозной программе, — в этом случае, чтобы одержать победу, противоповстанцы могут просто выбрать одну из сторон в гражданской войне или разрушить инфраструктуру повстанцев, лишить их поддержки, обезглавить их руководство и уничтожить их экономику, как это было в Малайе и Кении, двух знаковых успехах британского противоповстанчества в 1950-х годах. Однако в 1946–1947 годах эта тактика провалилась в Палестине и вызвала обратный эффект в Северной Ирландии два десятилетия спустя, где Британская армия, объединившись с протестантскими военизированными формированиями, одним махом превратила протестное движение за гражданские права в полномасштабное повстанчество. В гражданской войне в Сальвадоре в 1980-х годах также не все пошло так, как планировалось. Уильям Дин Стэнли утверждает, что создание в 1980-х годах с помощью американской помощи в области безопасности крупной и мощной сальвадорской армии для победы над Фронтом национального освобождения им. Фарабундо Марти на самом деле напугало консерваторов, заставив их пойти на сделку со своими идеологическими противниками. [5]

«Усиление» — запоздалое решение 2007 года оказать поддержку суннитским племенам в провинции Анбар — превозносится как событие, которое спасло американский проект в Ираке от провала, подтвердило правоту школы противоповстанческой войны, так долго порицаемой солдатами «больших» войн, и подтвердило стратегический блеск генерала Дэвида Петреуса. Правда, однако, заключается в том, что «Усиление» почти не повлияло на стратегическую динамику конфликта, который стал свидетелем беспрецедентного укрепления власти шиитов в Ираке путем этнических чисток и политического устранения оппонентов; а тактическая адаптация с помощью организационного обучения нескольких батальонов американских солдат в отдаленной суннитской провинции не смогла ничего сдержать. До сих пор непонятно — это «Пробуждение Анбара» подтолкнуло к межконфессиональной напряженности, поставив под угрозу прежних суннитских коллаборационистов в долгосрочной перспективе, или же это американская помощь в области безопасности и способствовала устойчивому государственному строительству. [6] Точно также, перенос «Усиления» на Афганистан, где ставка генерала Дэвида Петреуса на тактику обезглавливания и выжженной земли при поддержке полевых командиров и их сетей военизированных мафий для стабилизации явно коррумпированного и нелегитимного афганского режима обнажила всю несостоятельность «сиятельных» противоповстанческих формул борьбы за «сердца и умы» ради соблазнения послушного населения доброжелательными действиями и хорошим управлением. [7] Когда в применении оккупационных стратегий «разделяй и властвуй» в отношении сионистов в Палестине в 1940-х годах, или греков-киприотов в 1950-х, или же этнических меньшинств, на которые при этом опирались оккупанты — турок-киприотов, монтаньяров, католиков, или каодай в Индокитае в 1940-1960-е годы — возникали препятствия, то эти общности оказывались просто слишком малы или недостаточно ущемлены, чтобы изменить баланс конфликта, вследствии чего противоповстанцы могли лишиться важных инструментов для победы, а коллаборационисты — подставить сами себя под репрессии.

В этом случае противоповстанцы могут просто играть на выигрыш времени и надеяться, что повстачество провалится, потому что оно неправильно оценило уровень поддержки населения, неправильно выбрало время для восстания, оказалось слишком изолировано географически, лишенным ресурсов или идеологической привлекательности, политически неумелым, слишком жестоким, или же просто стратегия затягивания конфликта не сработала в их пользу. Из-за сочетания этих факторов потерпели неудачу повстанческие движения на Филиппинах, в Малайе и Латинской Америке. Не менее верно и то, что наивные, плохо подготовленные или неверно рассчитавшие свои силы повстанцы могут быть спасены или, по крайней мере, поддержаны расовыми и/или этническими стереотипами и драконовской противоповстанческой тактикой, а также отказом властей идти на политические уступки, которые могли бы смягчить фундаментальное недовольство, лежащее в основе восстания. Стратегии криминализации или нормализации, направленные на стигматизацию[274] повстанцев как простого скопления преступников, на самом деле могут дать им возможность свободно определять политические параметры конфликта, и — когда они будут в ускоренном порядке осуждаться адаптированной системой правосудия и подвергаться казням, — выставлять себя мучениками за правое дело. Этот факт может укрепить повстанческих приверженцев, которые в противном случае не были бы восприимчивы к внутренней привлекательности послания повстанцев или методов их действий — на ум сразу приходят сионистские радикалы, алжирский Фронт национального освобождения и «Смута» в Южной и Северной Ирландии. Даже плохо подготовленные повстанцы могут выстоять в плохие времена и даже спастись благодаря поддержке извне — повстанцы в Алжире и Адене выжили отчасти благодаря своей ассоциации с более широким делом арабского национализма, которое предоставило им безопасное убежище и финансовую поддержку, а победа Вьетминя/Вьетконга была бы маловероятной без прямого вмешательства Китая, СССР и Северного Вьетнама.

Если стратегия, а не тактика дает ключ к победе, то почему тогда такие практики и ученые, как Томпсон, Китсон, Галюла, Тренкье, Мокайтис, Нейгл, Дауни и другие, уделяют так много внимания институциональному обучению сил, ориентированных на противоповстанчество, как ключевому фактору победы в борьбе с повстанцами, — и, более того, почему некоторые из них утверждают, что исторически британцы быстрее всего адаптировались к вызовам, связанным с такой борьбой? Конечно, тактическая адаптация предпочтительнее неумелости, потому что она спасает жизни и в правильной стратегической и оперативной обстановке может создать условия для переговоров и политического урегулирования. Однако существует мало доказательств в пользу того, что солдаты «малых» войн или британские колониальные солдаты-губернаторы лучше справлялись с тактической адаптацией в ходе противоповстанческих операций, или что передача накопленного опыта и лучших практик с помощью какого-либо институционального механизма от одной противоповстанческой операции к другой действительно помогала, а не мешала успешному исходу дела. Имперские военные организации часто не хотели или не могли адаптироваться к стратегическим, культурным или тактическим условиям, в которых они действовали. Элитные белые полки, «слишком известные для того, чтобы учиться», смотрели на местных повстанцев со снисхождением, считая политического офицера, призванного быть их культурным и политическим собеседником, военным неудачником, находящимся в плену у своих племенных клиентов и полезным только для указания на возможные цели. Рефлекс нетерпеливых к «политическому» подходу старших офицеров стал проявляться в милитаризации политики и в кровопускании собственным войскам. [8]

Дэвид Френч классифицирует Британскую армию, министерство по делам колоний и колониальную полицию после 1945 года как «забывающие организации» в стиле полковника Блимпа, которым неизменно не удавалось переносить выученные уроки из конфликта в конфликт, несмотря на доктринальные пособия и учебу в штабных колледжах. Вместо этого, реорганизация после обеих Мировых войн, конфликты между военным