Противоповстанчество - Дуглас Порч

требованиям «малых» войн в Ираке и Афганистане, хотя стратегический успех и оставался труднодостижимым. [12] Оборотной стороной проблемы «“малая” война против “большой”» стало то, что обычные вооруженные конфликты оказались солдатам «малых» войн не по зубам — в свою очередь, армии, ориентированные на противоповстанчество, исторически плохо адаптировались к обычным боевым операциям, а не наоборот. Такая судьба постигла французскую армию в 1870 году и британскую в обеих Мировых войнах, потому что раздробленным, основанным на полках, боевым организациям, разработанным для операций по поддержанию суверенитета, не хватало командной, штабной и учебной структуры, а также знакомства со всеми общевойсковыми комбинациями на уровне дивизий, корпусов и армий, отрабатываемых в частых Kriegsspiel[279] и на больших маневрах, чтобы превратиться в нисходящие, «сверху вниз», обучающиеся организации или чтобы обобщить и усвоить восходящие «снизу вверх» уроки, полученные во время доктринальных разработок и боевой подготовки.

«Малые» войны также отставали от исторического мейнстрима, отчасти потому, что законы, определяющие защищенные категории комбатантов и некомбатантов и регулирующие применение различных видов оружия, используемого на европейских театрах боевых действий, медленно проникали в колонии. Хотя британцы, в частности, и хвастались тем, что их операции по борьбе с повстанцами проводятся в рамках законности, эти рамки скорее благоприятствовали репрессиям, чем защите прав человека. На самом деле, как пишет Чейз Мадар: «В целом, история международного гуманитарного права — это длинная история кодификации привилегий сильных мира сего против меньших угроз, таких как гражданское население и колониальные подданные, сопротивляющиеся вторжению… еще одно оружие сильных против слабых». [13] Заявления британцев о необходимости ограничить репрессии правовыми рамками воспринимались как лицемерие теми, кто им подвергался, — как это обнаружила семья Александра Рубовица в 1947 году, а также десятки, а может быть, и сотни тысяч малайцев, кикуйю и греков-киприотов в ту же эпоху. Вестминстер воспользовался юридической лазейкой в Европейской конвенции по правам человека, написанной с целью предотвратить повторение зверств, совершенных во время Второй мировой войны, чтобы оправдать содержание под стражей в лагерях без суда и следствия в Кении, где пыткам и убийствам подвергались тысячи людей. [14] Даже в Северной Ирландии в 1972–1975 годах правительство во внесудебном порядке урегулировало 410 дел, возбужденных против Министерства обороны, вместо того, чтобы начать расследование, которое подорвало бы ложные утверждения армии о том, что она действует в рамках верховенства закона. [15] Все это свидетельствует о том, что британское право, интерпретируемое в контексте имперского поддержания порядка, было направлено на содействие и оправдание официального насилия, а не на его ограничение. Британская колониальная полиция являлась военизированной организацией, которая рассматривала даже мирную политическую деятельность как форму мятежа и чьей основной задачей был сбор разведывательной информации о подконтрольном им населении в качестве защиты от мятежных проявлений. В любом случае, солдаты-чужеземцы, ведущие «войну между народами», которых они мало понимали, в свою очередь, чувствовали себя в осаде и на грани, морально травмировались и деморализовывались. По мере того как ослабевала дисциплина, они становились нечувствительными и привычными к жестокому обращению, пыткам и убийствам гражданских лиц или неуважительному отношению к погибшим повстанцам, даже если это приводило в ярость местное население, за «сердца и умы» которого шла игра. [16] Посему чрезвычайные ситуации требовали игнорирования закона и прав человека или их изменения в пользу противоповстанцев не только для подавления мятежников, но и для поддержания дисциплины и морального духа среди самих противоповстанцев. Таким образом, военное положение, не являясь правовой основой для противоповстанчества, расширило определение законного поведения в качестве механизма предотвращения или сдерживания эскалации солдатского самоуправства.

Поэтому неудивительно, что когда такие специалисты по противоповстанчеству, как Китченер, Томпсон, Китсон, Арго[280] или Тренкье, переносили методы, ориентированные на население, с одного театра военных действий на другой, их основополагающим допущением было то, что противоповстанцы пользуются безнаказанностью, которая освобождает их от законов и норм поведения, применяемых в обычных вооруженных конфликтах. Это подкреплялось настроениями, особенно распространенными среди французских приверженцев laguerresubversive и их латиноамериканских аколитов[281], что их священный Крестовый поход — это защита христианской цивилизации от демонических сил туземного населения. Они считали верховенство закона, этот центральный столп западной цивилизации и легитимизирующий элемент имперского правления, неадекватным инструментом, препятствующим эффективному умиротворению, которое оправдывало — и даже требовало! — проведения кампаний всеобщего террора и пыток для принуждения населения к повиновению. Роковое противоречие террора заключалось в том, что отсутствие правовых ограничений в сочетании с мнением, что поражение «станет синонимом упадка христианской цивилизации», — что оправдывало явно нехристианское поведение, — только способствовало укреплению народной поддержки повстанцев Вьетминя и Фронта национального освобождения Алжира. Образцовая жестокость противоповстанчества не только укрепляла позиции повстанцев, будь то сионисты, ФНО, ИРА, а теперь, похоже, и талибы; [17] суровая тактика также подрывала поддержку противоповстанчества среди населения дома, шокированного тем, что крестовые походы против повстанцев, продвигаемые во имя свободы, честной игры или liberté[282], оправдывают бессрочные правовые исключения; пытки; целенаправленные убийства; ночные налёты; удары беспилотников и авиации; бессрочное интернирование; приостановку действия законов; союзы с неблаговидными, коррумпированными и нелегитимными местными акторами, и даже исчезновения и массовые убийства во имя национальной безопасности. Страны, которые соглашаются на противоповстанческие «войны с террором» просто потому, что угроза кажется реальной, а враг слабым и легко преодолимым, должны осознавать, что «малые» войны — это длительные и грязные дела, которые чаще всего ведутся в отдаленных местах среди народов, не склонных воспринимать прибытие западных сил как освобождение. Даже если военные победы в «малых» войнах и достигаются, они редко когда обходятся приемлемой политической, дипломатической, юридической, моральной и финансовой ценой.

В конечном счете, данное Каллвеллом определение противоповстанчества как «искусства само по себе», сводится к мастерскому владению тактикой небольших подразделений, добыче тактической разведывательной информации (чем на самом деле и является борьба за «сердца и умы») и способности пить бесконечные стаканы чая с племенными шейхами, которые требуют свою цену за сотрудничество. Орде Уингейт называл такие политические службы «мелкими торговцами военными материалами и деньгами», стремящимися произвести на свет «суетливых представителей племен и крестьян с садовыми ножницами». [18] Правда, однако, заключается в том, что такие методы ведения народной войны, ориентированные на население, не только представляют собой неэффективное уингейтское «пугало»; они также бессердечны и бесчеловечны, потому что в процессе эскалации, присущей войне, ставят под прицел невинных людей, и редко когда бывают дружественными к населению. Люди не столько проявляют послушание, сколько становятся объектами силы и принуждения, а соперничество превращается не в управление, а в запугивание с обеих сторон, что, возможно, нигде не было показано так ярко, как в кинематографической интерпретации «Битвы