Противоповстанчество - Дуглас Порч

законными участниками боевых действий, а гражданские законы и суды неадекватны для борьбы с ними, — это попытка освободить борьбу с повстанцами от юридических ограничений надлежащей правовой процедуры, присущей западной политической культуре. Военные организации также далеко не убеждены в правоте утверждения о том, что противоповстанческая деятельность — это отдельная категория военных действий, которая служат чему-то бóльшему, чем просто особым интересам отдельной подкатегории военных, до сих пор в порыве своего недовольства существовавших на задворках армейских институтов. Напротив, война — это мероприятие, которое ведется на нескольких уровнях, в зависимости от противника, географии и политической ситуации, не говоря уже о ценностях и политической культуре воюющего национального государства и традициях армии, участвующей в конфликте. Война есть война!

11. Заключение

В этой книге приводится несколько аргументов. Во-первых, утверждение о том, что противоповстанчество представляет собой отдельную категорию военных действий, выдвигаемое, по крайней мере, с 1840-х годов поколениями энтузиастов «малых» войн, является в лучшем случае спорным. Тезис о том, что действия против повстанцев следует рассматривать как отдельную категорию вооруженного конфликта, коренится в отказе от характера войны по Клаузевицу в пользу позиции жоминианского детерминизма с его тактикой и оперативными методами (т. н. «большая тактика»), или в половинчатом культурологическом или мета-антропологическом подходе, заменяющем целостную, сбалансированную политику и стратегию, основанные на здравой конституционной практике и государственном устройстве. В тактическом и оперативном плане колониальная война, прямым потомком которой и является противоповстанчество, требовала от войск мобильности, способности к самостоятельным действиям силами небольших подразделений и умения решать логистические задачи на больших расстояниях. Ее приверженцы были и остаются тактиками, которые не обращают внимания на непредсказуемые факторы войны, включающие в себя политику и психологию масс. Помимо этих боевых предписаний, методы борьбы за «сердца и умы» XIX века, основанные на самопровозглашенных культурных знаниях, необходимых для «мирного проникновения» и управления колониальными территориями, сводились не более чем к применению ориенталистского западного взгляда на туземные общества как на неизменные племенные общности, которые — в зависимости от политических взглядов соответствующего офицера-администратора, — нужно либо «улучшить», либо уберечь от заражения. Авторы противоповстанчества середины XX и XXI веков в значительной степени следовали за этими первопроходцами XIX века, подчеркивая политический характер тактики, ориентированной на население, информационной войны, операций по обеспечению стабильности 4-го этапа, борьбы за «сердца и умы», помощи гражданским властям и так далее. Но, как и их имперские предшественники, современные «коиндинисты» являются в основном романтиками, чьи стратегические коммуникации направлены на политику и общество внутри собственной страны, в то время как они сами исповедуют патерналистские теории в отношении послушного населения, которое должно выражать благодарность за улучшение условий жизни, выводя в своей среде на чистую воду pistoleros[273], бандитов, террористов и повстанцев.

Сегодня, как и в прошлом, сторонники противоповстанчества и их последователи, ведущие «новые войны», утверждают, что склонность обычных военных относиться к борьбе с повстанцами как к неполноценной форме стратегии и военной организации в эпоху после Холодной войны приносит только вред, поскольку противоповстанческие действия стали нормой вооруженного конфликта — в частности, в будущем война будет означать асимметричный конфликт, и, в подтверждение слов сторонников «малых» войн середины XIX века, это означает, что анализ взаимодействия войны, армий и общества по Клаузевицу и его влияние на формулирование стратегии отныне неактуальны. [1] Однако ни одно из доктринальных предписаний и добавлений в части информационной войны, касающееся противоповстанчества прошлого и настоящего, не противоречит утверждению Декера о том, что «с партизанами может справиться любой хороший солдат». Те, кто не осведомлен об истории, на основе которой делаются обобщения и выводы в настоящем исследовании, слишком часто полагают, что противоповстанческие операции сложнее, чем более «прямолинейные» обычные войны. [2] В действительности же, французские колониальные солдаты XIX века жаловались, что столичные военные туристы, извлекавшие выгоду во время колониальных остановок, и собиравшие наградные значки военной кампании с «боевыми подвигами», не понимали, что противодействие повстанцам сплавляет бизнес войны с бизнесом правительства в сложной координации племенного анализа, политических переговоров, экономического развития и кинетического стимулирования, которые лежат в основе имперской консолидации. [3] Правда, однако, заключалась в том, что имперские солдаты сознательно создавали и присваивали атрибуты «племенам», чтобы лучше классифицировать и контролировать индифферентную в остальном людскую массу, назначали «вождей», готовых сотрудничать с оккупантами во многом потому, что им были предоставлены определенные социальные и экономические преимущества, и, в свою очередь, преследовали несогласных, оспаривавших их легитимность. Затем этот метод контроля через угодливых журналистов, националистически настроенных политиков и имперские группы влияния был представлен родине — и остальным военным — как специализированное мероприятие по достижению профессиональных целей среди определенной категории службистов, а также как инструмент управления военно-гражданскими отношениями. Но когда такой способ контроля сталкивался с реальностью, — что неизменно происходило, поскольку господство в «малой» войне институционализировало иностранную оккупацию, основанную на правлении меньшинства; политическом и культурном высокомерии, а также экономической эксплуатации, — тогда борьба за «сердца и умы» быстро уступала место дубине и пулемету, что и произошло после обеих Мировых войн в ходе различных кровавых кампаний по борьбе с повстанцами, которые продолжались до недавнего времени в Ираке и Афганистане. [4]

Утверждение о том, что солдаты на имперской службе учились лучше, чем их товарищи в континентальных домашних гарнизонах и штабных школах, или что даже обучение в военных организациях в конечном итоге имело какое-то значение для исхода конфликтов находит в таких «малых» войнах и их стратегах мало свидетельств. Конечно, этот факт поднимает вопрос о том, на каком уровне происходит обучение и боевая подготовка — на поле боя, в мозгах армий или их стратегической культуре в целом. Ош, Бюжо, Галлиени и французы в целом оказались очень искусны в освоении тактики противоповстанческих действий. Британская армия опиралась на свой многолетний опыт «малых» войн в Ирландии в 1920–1921 годах и, в конечном счете, разработала методы ведения войны небольшими подразделениями в джунглях в Малайе и Кении в 1950-х годах, а также методы патрулирования и перехвата противника в Северной Ирландии к концу 1970-х годов, чтобы сделать засады ИРА непомерно дорогостоящими. В первом десятилетии нового века американцы успешно разработали тактику борьбы с небольшими группами партизан и закладками самодельных взрывных устройств в Ираке, в результате чего возможности повстанцев свелись к крупномасштабным атакам смертников на население. Все это, однако, относится к категории того, что Ош, Веллингтон и Бюжо (и, несомненно, Декер, если бы это выражение в 1960-х годах все еще было в ходу) отнесли бы к «мелкой» войне, — тактике небольших подразделений, включенной в устав полевой службы и