Противоповстанчество - Дуглас Порч

и колониальным ведомствами, бюджетные ограничения в атомный век, экономический упадок, опора на местных белых поселенцев или меньшинства, призывные армии с коротким сроком службы солдат и ротация кадров — все это привело к тому, что противоповстанцы были склонны рассматривать каждую вспышку колониального насилия как уникальное явление, поэтому их первоначальные реакции оказывались запоздалыми, ситуативными и жестокими, особенно если они включали в себя погромы, осуществлявшиеся поселенцами против местных жителей, как это было в Малайе, Кении и Алжире. Медленно осознавая растущее недовольство туземцев, они не хотели и не могли проводить политические реформы, которые могли бы предотвратить кризис. Вместо этого британцы слишком часто реагировали на колониальные неприятности точно так же, как и Бурбоны после 1815 года, которые, по словам Талейрана, «ничему не научились и ничего не забыли» — их рефлексом была милитаризация полиции, даже превращение ее в своеобразный «спецназ», и они полагались на принуждение для восстановления порядка. Сочетание психологического отрицания, политического паралича и слишком рьяных тактических реакций также характеризовало в современной истории и французские ответы на имперские восстания. А когда британские и французские сторонники противоповстанчества все же переносили уроки, извлеченные с других театров военных действий, суровость передового опыта, ориентированного на население, зачастую приводила только к обострению ситуации. Таким образом, современные «коиндинисты», запертые в объятиях своих умозрительных формул, окруженные подхалимами из штабов и желчными кураторами из СМИ, которые предоставляют журналистам доступ в обмен на благоприятный материалы в прессе, породили новое поколение château-generals[275], которые отказываются слушать, когда их подчиненные прагматично собирают и обобщают для них ошибочные предположения противоповстанчества. [9]

Если в середине XIX века французы под руководством Бюжо овладели основами противоповстанческой борьбы в ее полном, народо-центричном, масштабе, то в конце XIX века Лиотэ научил их, как для эпохи массовой демократической политики переделать завоевание в «мирное проникновение» через «масляные пятна» в рамках цивилизаторской миссии. Таким образом, французские «коиндинисты» манипулировали как тактическими, так и политическими аспектами «малых» войн и, тем не менее, в середине XX века проиграли в Индокитае и Алжире. Французским противоповстанцам удалось с печальными последствиями распространить свои методы excès de zèle[276] на Южный конус Латинской Америки, и даже на Соединенные Штаты, где программа «Феникс» по целевым убийствам во Вьетнаме могла похвастаться французской родословной. То, что нынешние сторонники противоповстанчества поддаются на дискредитировавший себя аргумент Галюлы: «Я победил на своем фронте», — свидетельствует о глубоком незнании сути войны за независимость Алжира, а также о том, что французские информационные операции были направлены в первую очередь на то, чтобы убедить свою собственную домашнюю аудиторию в Четвертой и Пятой республиках в том, что их методы работы были профессиональными и гуманными. Это также показывает их убежденность, что если тактика правильная, то победа неизбежно последует, только если нация и ее политики их не сдадут. Французы применили все предписания Галюлы, в том числе и обращение к женщинам, — только вот то, что, по мнению Галюлы, французы могли предложить мусульманским женщинам, запертым в лагерях для переселенцев с голодающими детьми; их мужьями, интернированными или лишенными средств к существованию, в условиях комендантского часа, жесткого продовольственного рациона, унижения их религии и превращения земли в зону свободного огня, похоже, ограничивалось уроками шитья и передвижными медицинскими клиниками, которыми управляли мужчины-врачи.

Это не помешало Корпусу морской пехоты США создать так называемые «группы по вовлечению женщин», состоящие из водителей грузовиков, механиков, начальников столовых и т. п., единственная квалификация которых заключалась в том, что их гендерная принадлежность позволяла им иметь доступ к мусульманским женщинам в Ираке и Афганистане. Была надежда, что утешение и аспирин побудят этих женщин смотреть на неверных захватчиков в более позитивном свете и таким образом предоставлять разведданные о деятельности своих мужчин, — по крайней мере, до следующей ратонады или полуночного налёта спецназа, этого упражнения в оскорблении и унижении коренного населения, сопровождающегося выбиванием дверей. [10] Своеобразная идея о том, что женщины каким-то образом хранят ключ к победе в борьбе с повстанцами, является еще одним доказательством того, что «коиндинисты» хватаются за соломинку, которую часто обнаруживают во внутренней политике, чтобы придумать сценарии победы при отсутствие открытого признания в том, что успех борьбы с повстанцами часто зависит от систематического применения запугивания и тактики «разделяй и властвуй» в бóльших масштабах, еще одним примером которой являются группы по изучению человеческого ландшафта и группы по вовлечению женщин.

Крепиневич утверждает, что Армия США во Вьетнаме проиграла потому, что не смогла перейти от ведения обычных боевых действий по европейской модели к противоповстанчеству. Конечно, утверждение Крепиневича поднимает вопрос о том, а было ли вообще в стратегических и доктринальных интересах армии, основной задачей которой в годы Вьетнамской войны было сдерживание войск Организации варшавского договора в Центральной Европе, реорганизоваться в силы, ориентированные на борьбу с повстанцами? На самом деле Армии США это было не нужно — исторический вердикт гласит о том, что на самом деле в 1960-х годах американские военные пытались применять тактику, которая охватывала бы весь спектр вооруженных конфликтов, вплоть до ядерной войны. Однако тактика во всем ее многообразии, будь она противоповстанческая или являет собой операцию по поиску и уничтожению в долине Йа-Дранг[277], никак не повлияла на исход во Вьетнаме, где реальной проблемой был политический и стратегический контекст, в котором велась война. Ни тактические, ни оперативные корректировки, ни кандалы стратегических деревень, ни взводы совместных действий, ни убийства по программе «Феникс» не могли поднять коррумпированное и нелегитимное южновьетнамское правительство и его испытывавших проблемы с моралью военных перед лицом врага, который пользовался неприкосновенными убежищами, обладал националистической правомерностью, имел твердое политическое и военное руководство, мотивированные и адаптируемые военные силы, командную экономику и поддерживался двумя мощными коммунистическими союзниками, которые обеспечивали дипломатическое прикрытие и практически неограниченное количество matériel[278].

По мнению Дэвида Френча, в конечном итоге тактическая адаптация в борьбе с повстанцами зависела от командиров батальонов, «которым была предоставлена широкая свобода выбора выученных уроков из полученного опыта, которые они преподавали своим бойцам», [11] и нет никаких доказательств того, что колониальные солдаты имели преимущество в адаптации, как благодаря опыту, так и в силу децентрализованного характера их организации. Напротив, солдаты обычной армии зачастую оказывались лучше в решении проблем «малых» войн, потому что они были более профессиональными, лучше обученными, более искусными тактиками, обладали интеллектуальной и доктринальной базой, которая облегчала им решение проблем, и они не были обременены ориенталистскими измышлениями о якобы существующих моделях поведения туземцев. В недавнем прошлом обычные вооруженные силы США довольно быстро адаптировались к тактическим