Противоповстанчество - Дуглас Порч

что становится трудно очертить границу между повстанчеством и преступностью. Народная база повстанцев может состоять из людей, зарабатывающих на жизнь производством или торговлей запрещенными товарами и веществами, а это значит, что ни повстанцы, ни их социальная база не могут быть послушными, — скорее, их можно соблазнить стимулами, которые в сумме дают хорошее управление, но которые лишают их основных источников дохода или угрожают их образу жизни. Противоядием от повстанцев может оказаться экономическое развитие — резкий рост спроса на каучук и олово после Корейской войны вызвал волну процветания в Малайе, которая помогла снизить привлекательность повстанческого движения, а также профинансировать операции по борьбе с ним. Однако успех оккупационных стратегий, основанных на теории развития и направленных на повышение лояльности, укрепление легитимности и эффективного управления за счет улучшения экономики или инфраструктуры, остается недоказанным. Модернизация может нарушить баланс традиционных экономических и социальных отношений, а население часто остается слепым к преимуществам улучшения инфраструктуры, особенно если оно осуществляется с помощью принудительного труда с целью повышения оперативной мобильности оккупационных сил. Нехватка средств, коррупция или насилие в окружающей среде, которые препятствуют инвестициям, неспособность или нежелание военных реализовывать улучшения, а также отсутствие структуры поддержки или потенциала для их поддержания — например, в школе не предусмотрен учитель, или электрический насос ломается за несколько недель из-за отсутствия запчастей или техников для его ремонта — вот факторы, которые могут затруднить интеграцию развития в единообразную стратегию противоповстанчества. Наконец, граждан государств, подобных Франции до 1962 года, можно убедить в том, что противоповстанческие войны — это анахронизм, каменистый и дорогой путь к величию, который на самом деле является препятствием для прогресса; соответственно, «малые» войны должны быть прекращены в качестве необходимого условия процветания и ради того, чтобы нация могла принять свою эпоху. [25]

Современные программы развития, стимулируемые противоповстанчеством и направленные на евангелизацию либерального капитализма, для районов, охваченных повстанцами, часто оказываются непригодными. Даже такой убежденный «коиндинист», как генерал Г.Р. Макмастер[288], вынужден был признать, что приток международной помощи «в правительство Афганистана, которому не хватало зрелых государственных институтов», превратил захолустное несостоявшееся государство в коррупционное казино, которое еще больше делегитимизировало режим Карзая. [26] То же самое можно сказать и об Ираке, относительно развитой стране, которой не хватало опыта и институтов для инвестирования, отслеживания и управления большими вливаниями капитала, чтобы применить либеральные капиталистические концепции развития, даже если бы иракцы их и понимали. Вольные разговоры о реализации планов Маршалла в слаборазвитых регионах основаны на невежестве, [27] — в первом десятилетии XXI века государственное строительство уже не ведется среди государств, разделяющих схожие политические традиции, ценности, экономические структуры и национальные устремления играть жизненно важную роль в международной системе, как это было после Второй мировой войны, когда Западная Германия, Италия и Япония стремились вернуть себе статус уважаемых западных стран. Но и «стабильность и реконструкция», как это практикуется сегодня, больше не направлена на реализацию плана Маршалла, как в 1947 году, — взаимодействия государства с государством, применяемого социал-демократами и умеренными, которые верили в силу правительства для свершения добрых дел. В нынешнюю эпоху гегемонии рынка и глобализации обеспечение стабильности и реконструкции отдано на аутсорсинг неправительственным организациям и международным корпорациям, таким как Halliburton, DynCorp, Rendon Group, Triple Canopy и Blackwater/Xe, которые, если уж на то пошло, ничем не отличаются от военных предпринимателей и солдат удачи ранней современной европейской истории, только в постмодернистской форме. Вместо того, чтобы укреплять и модернизировать государство, такое квазиприватизированное государственное строительство, которое, как предполагается, является центральным элементом успеха противоповстанчества, на самом деле обходит, подрывает и ослабляет хорошее государственное устройство, снижает прозрачность и систему сдержек и противовесов военных и разведывательных операций в военное время, [28] когда пропадают миллиарды долларов, усиливается произвол полевых командиров и других преступников, а политики апеллируют к межрелигиозной розни, не говоря уже о пагубном влиянии на социальную ответственность и военный профессионализм. Как заключил в 2007 году П. Сингер: «Подрядчики — один из самых заметных и ненавистных аспектов американского присутствия в Ираке», — безнаказанность которых поставила их в центр самых громких скандалов, которые только «способствуют подрыву самого оправдания американских усилий в Ираке». Аналогичные жалобы звучали и в адрес частных военных компаний в Афганистане, обвиняемых в разжигании недовольства, подрыве «общеведомственного» подхода, который якобы лежит в основе государственного строительства, и дальнейшей делегитимизации правительства. [29] Между тем действия и отношение полицейских и солдат в операциях по поддержанию стабильности и государственному строительству часто снижают легитимность государства, которое, в свою очередь, не в состоянии предоставить базовые услуги или улучшить безопасность и экономические условия. Короче говоря, претензия заключается в том, что нерегулируемый рынок, высвобожденный для мира аутсорсингового государственного строительства, лишает противоповстанчество стратегической основы для успеха, так что оно превращается просто в «сборную солянку» тактик и оперативных концепций, собранных для достижения непонятной и даже нежелательной для большинства населения стратегической цели. [30] Так как же тогда противоповстанчество создает легитимность и целостность в такой анархической среде, как Афганистан? [31]

Учитывая неоднозначное прошлое и недоказанную историю успеха противоповстанческих операций, как же объяснить упорство сторонников противоповстанчества в стратегическом мышлении, военных операциях и военно-гражданских отношениях? Одна из причин заключается в том, что «коиндинисты» неправильно использовали историю для поддержки своих аргументов в бюрократических и профессиональных распрях и конфликтных демократических военно-гражданских отношениях. В классической формации военной мысли, теории и практики Клаузевиц, например, считал, что военная история, если ее правильно применять при формировании суждений, развитии интеллекта и характера солдат, может стать ценным инструментом для оттачивания солдатских навыков руководства и командования путем прикладного изучения сравнительных исторических примеров. Однако он также признавал, что история скорее может быть использована солдатами и другими людьми не по назначению, детерминистски, чем применена ответственно для анализа и выработки стратегии в теории и на практике. [32] Элиот Коэн пишет о важности развития «исторического мышления» у офицеров, стратегов и политиков, которые должны быть «обучены выявлять различия, а также сходства» между прошлыми и современными аналогиями, рассматривая их в контексте и во всей военно-политической сложности. Такая система, утверждает Коэн, особенно ценна в эпоху быстрых технологических и политических изменений, поскольку позволяет избежать чрезмерной зависимости от поверхностных и упрощенных выводов или одномоментных сравнений, вырванных из контекста в целях слепого доктринёрства и военно-бюрократической борьбы, которые являются нормой. [33]

Однако для такого разумного использования истории существует множество препятствий, особенно в политической культуре США, где прошлое превратилось в арсенал для политических боев, не имеющих ничего общего с непредвзятой профессиональной рефлексией и основанием для действий, как предполагал Клаузевиц два