Противоповстанчество - Дуглас Порч

Возможно, правда состоит в том, что гражданское общество и демократическая политическая культура сегодня в бóльшей степени противостоят жестокости «малых» войн, чем в середине или начале XX века. [49] Но географическая и культурная удаленность, политическое равнодушие и, конечно, расизм заглушали протесты в прошлом. Следуя примеру британцев в Фолклендской кампании по ограничению освещения войны в прессе, сменявшие друг друга администрации США весьма успешно скрывали истинную стоимость интервенций в Афганистан и Ирак, вывозя мешки с трупами глубокой ночью и маскируя финансовые расходы под автономные статьи бюджета, не говоря уже о бремени подобных боевых действий, возложенном на полностью добровольческие вооруженные силы, составляющие менее одного процента населения США. Кроме того, по крайней мере со времен Лиотэ, опытные генералы-«коиндинисты» овладели игрой со СМИ, чтобы месяцами держать своих политических, дипломатических и военных соперников в равновесии, манипулируя правдой и управляя нарративом противоповстанческой борьбы. Это стало обязательным условием успеха, поскольку «малые» войны велись и продолжают вестись в условиях неустойчивой общественной поддержки. Однако в прошлом, — за исключением, возможно, Ирландии в 1921 году — общественная оппозиция смогла останавить лишь немногие операции по борьбе с повстанцами, даже когда разоблачались их надуманные предположения и неприемлемая тактическая жестокость. Уход Британии из Палестины в 1947 году был ускорен давлением США, усиленным небрежным отношением к эпизоду с пароходом «Эксодус», — однако если в XIX веке Бюжо прославляли за его enfumades и рацции, то общественная оппозиция смогла вызвать у него и его аколитов только лишь неповиновение. Протесты против Англо-бурской войны, немецких зверств в Юго-Западной и Восточной Африке на рубеже XX века, войн в Индокитае, Алжире и Вьетнаме, а также британской политики в Северной Ирландии в конце XX века мало что изменили в ходе этих конфликтов, которые были решены на поле боя. Виновные остались безнаказанными, и их даже можно было бы назвать героями, как, например, Пауля фон Лёттов-Форбека или Жака Массю. Сопутствующие убийства мирных жителей, сгон их в концлагеря или изгнание — это просто неприметная цена ведения бизнеса в противоповстанчестве. Такие эксцессы, как Амритсар, Милай, бесчисленные убийства, совершенные французами и ФНО в Алжире, «Кровавое воскресенье», Абу-Грейб или Хадита, объясняются как работа нескольких «гнилых яблок», провал руководства или результат решений, принятых в доли секунды в горниле войны, в которой повстанцы неотличимы от мирных жителей, а следующая машина, остановившаяся у блокпоста, даже если она заполнена женщинами и детьми, может оказаться террористом-смертником. [50] Но, как отмечает Лалех Халили, война среди людей помещает этих самых людей под прицел оружия, потому что противоповстанцы исходят из того, что подрывная деятельность не может существовать без активной поддержки населения, как это заметил в 1958 году французский подполковник Патрис де Науруа:

Все население, вне зависимости от возраста и пола, является частью «народной армии», постоянно готовой к «вооруженной борьбе». Население — это не только цель, которую нужно завоевать, но и средство, с помощью которого можно продолжать и расширять борьбу. Каждый человек, мужчина или женщина, старый или молодой, активно участвует в борьбе в соответствии со своей компетенцией и своими возможностями; он будет смертоносным комбатантом, солдатом регулярной армии, партизаном, сочувствующим, связником или информатором, снабженцем и т. д. Они всегда будут боевиками и пропагандистами. [51]

«Поскольку франко-аргентинское восприятие врага было настолько широким, настолько всеобъемлющим, то, как следствие, стали широко распространены пытки», — заключает Эрик Стенер Карлсон. [52] Убийство противоповстанцами гражданских лиц, — иногда ради спортивного интереса, — пытки и другие нарушения прав человека, законов и обычаев ведения войны становятся частью модели поведения, а не исключением, и солдат редко когда наказывают за это. Правовые ограничения в противоповстанчестве — не абсолют, а предмет переговоров в мире, где повстанца считают трусом и убийцей, «врагом всего человечества», а не комбатантом, находящимся под защитой законов войны. С другой стороны, противоповстанец защищает общество, а значит, выполняет почетную функцию, даже мобилизуя позорные и нечистоплотные средства. Тех, кто критикует методы противоповстанцев, клеймят как неблагодарных лицемеров, обзывают попутчиками, врагами западной цивилизации и так далее — короче говоря, союзниками подрывной деятельности. Военные преступления становятся нормальной платой за ведение «малого» военного бизнеса с роковыми последствиями для воинского этоса и эффективности военных институтов в долгосрочной перспективе. [53]

Жертвами «малых» войн становится не только население за рубежом. Война между народами ведется и на внутреннем фронте, и с не менее роковыми последствиями для государства и гражданского общества. Ханна Арендт еще в 1951 году в своей книге «Истоки тоталитаризма» отмечала, что насилие и расизм имперских завоеваний бумерангом возвращаются на родину. Если утверждение Арендт и стало предметом споров, то отчасти потому, что она не смогла развить свое утверждение о том, что генеалогия Холокоста кроется в чувстве морального и расового превосходства немецких империалистов, милитаризации политики за рубежом, политизации колониальных солдат и вере в то, что верховенство закона никак не препятствует имперским перемещениям населения, резне и геноциду. Критики утверждают, что насилие в западных обществах имело множество корней, не только колониальных, с чем, безусловно, соглашалась и сама Арендт, анализируя современную политику и общество. Хотя геноцид гереро германцами в 1904–1907 годах стал апогеем имперской злобы и показался Арендт преддверием Холокоста, ни одна нация не смогла монополизировать колониальное насилие. Три хрестоматийные имперские державы, о которых идет речь в этой книге, — Франция, Великобритания и Соединенные Штаты — избежали тоталитарных тенденций, в то время как Германия, Италия и Советский Союз, чьи столкновения с колониализмом не занимали столь центральное место в их национальных нарративах, породили тоталитарные режимы. [54]

Однако все это не отменяет утверждения Арендт о том, что империализм вряд ли был свободен от последствий для имперских наций. Как показал Хью Страчан, имперские армии стали политизированными, когда даже в «аполитичной» Британской армии государственные потребности стали смешиваться с потребностями самой имперской армии. Начнем с того, что в колониях происходило военно-политическое слияние, поскольку барьеры, разделявшие политические, бюрократические и военные функции, постепенно рушились. На имперскую службу стремились самые амбициозные британские солдаты, поэтому колонии стали местом, где они оттачивали искусство политических интриг и манипулирования средствами массовой информации в защиту империи, а полученные навыки возвращались в Британию и применялись на политической арене. [55] Такую же картину можно обнаружить и во французской колониальной армии, чьи лидеры для расширения и защиты французского колониального предприятия организовывали журналистскую и политическую пропаганду. Когда в 1958 году эта армия пришла к выводу, что Четвертая республика готова в Алжире все предать, она свергла ее и продолжала