Противоповстанчество - Дуглас Порч

века назад. Кроме того, здесь работает то, что Бачевич называет менталитетом «вильсонианцев с оружием», характерное для правых после Холодной войны, утверждавших, что мир ждет освобождения. [34] В мире tabularasa[289] «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы история потеряла ценность для обоснования стратегии, поскольку стратегию теперь заменяют идеология, технологии и доктрины. [35] История, и военная история в частности, всегда имела ностальгическую, даже вдохновляющую, а также утилитарную ценность. Неоконсервативные историки, среди которых Виктор Дэвид Хэнсон, Ниал Фергюсон, Макс Бут и Роберт Д. Каплан, подготовили почву для триумфа противоповстанчества, раздувая преимущества империализма, веря в военную мощь как «главный символ национального величия» и эффективность упреждающих стратегий, а также романтизируя солдат как людей, обладающих превосходством над гражданскими лицами. [36] Такой военный романтизм — скорее даже, откровенный милитаризм — среди академиков и их приверженцев подготовил почву для сторонников того тезиса, что Соединенные Штаты являются преемником Раджа, а американские солдаты, морские пехотинцы и спецназовцы переделываются в образ Боевого Фредди Фанстона[290], отправленного исправлять мировые ошибки после 11-го сентября 2001 года.

К сожалению, в этом привлекательном сценарии игнорируются многие менее привлекательные характеристики «малых» войн, начиная с предупреждения Хью Страчана о том, что противоповстанец — это в высшей степени политический солдат, который закрывает разрыв между гражданским правительством и военными операциями с акцентом на последних. Политики, участвующие в государственном строительстве с противоповстанческим измерением, должны быть готовы иметь дело с группой мужчин (а в ближайшие годы — и женщин), которые разрушают барьеры, разделяющие солдата и политика; которые, скорее всего, так же отчуждены от своей родительской военной организации и культуры; и для которых удар в спину является руководящим принципом военно-гражданских отношений. Эти военные понимают, что действуют в невыгодном политическом положении, потому что борьба с повстанцами неизбежно требует стратегии истощения, зачастую с большими человеческими и моральными потерями, которая приглашает гражданских к вмешательству в оперативную и тактическую сферу. Поэтому, чтобы добиться успеха, они должны создать и, в свою очередь, раздуть угрозу, собрать группу поддержки из представителей академических и военных кругов, а также средств массовой информации для укрепления своего военного имиджа, и продвижения стратегического предвидения, проповедовать коренному населению преимущества противоповстанческой борьбы и скрывать истинную стоимость своих операций, проводя их вне поля зрения и вне бюджета. Но прежде всего, они должны постоянно находиться на пороге успеха, т. е. изображать противоповстанчество как «процесс», как «растущий прилив безопасности», «захват/переломный момент» или выставлять это, как «решающий год/месяц/неделя» — лозунги, в настоящее время возглавляющие хит-парады «коиндинистов», такие себе современные варианты «света в конце туннеля» времен Вьетнамской войны, наборы оптимистичных показателей, используемых для того, чтобы сбить или отсрочить нетерпение населения. Они придумывают военную сюжетную линию официального оптимизма, заявляют о прогрессе и успехе с помощью спинфестов, подпитываемых ежегодным пиар-бюджетом Пентагона в размере 4,7 миллиарда долларов, который позволяет наемникам из СМИ, работающим по контракту в армейских штабах, поддерживать уверенный нарратив противоповстанческой динамики, расширять цели и задачи в стране, выбивать больше людей и ресурсов из скептически настроенных правительств, держать гражданских политиков в напряжении и торпедировать своих военных соперников обвинениями в том, что они «не понимают противоповстанчество». [37] Такие политизированные солдаты «малых» войн также будут придумывать сценарии уничтожения, повторные «наводнения» местности полчищами войск в стиле «Дня “Д”»[291], которые в депешах домой выдаются за скорое наступление решающих переломных моментов в борьбе с повстанцами — все эти «Взятие смалы Абд аль-Кадира», операция «Агата», «Битва за город Алжир», наступление генерала Шалля, наступление «Тет», операция «Моторист», Тора-Бора, Фаллуджа, Таль-Афар, «Усиление», Марджа, Кандагар — даже если в долгосрочной перспективе событие оказалось далеко не решающим или его временный тактический успех, каким бы он не был, не имел ничего общего с применяемой тактикой. Противоповстанчество поощряет обманчивое манипулирование военно-гражданскими отношениями, увёртки, нечестность и предательство не только по отношению к своим гражданам, но и к своим собственным солдатам. [38]

Одна из очевидных ироний такой ситуации заключается в том, что последние неудачные противоповстанческие эксперименты в Афганистане и Ираке фактически повысили статус и влияние сил специального назначения. В духе замечания Маунтбэттена о том, что «теперь мы все чиндиты», сделанного о Бирме в 1944 году, и ставя обычай с ног на голову, военнослужащие сил спецназа продвигаются на вышестоящие должности в армейской иерархии для осуществления организационной реструктуризации, которая будет включать в себя помощь в обеспечении безопасности, налёты и другие операции под руководством спецназа, оставляя обычные подразделения в качестве поддержки. [39] Возвышение «мелкой» войны в качестве организационной концепции Армии США, несмотря на все ее ограничения на тактическом и оперативном уровнях, — не говоря уже об уровне стратегическом, — а также повышение статуса и влияния Командования специальных операций (USSOCOM) в Вооруженных силах США, по мнению автора, имеет несколько объяснений, начиная с того, что такая реакция не является чем-то исключительным, особенно после военного поражения или в моменты национальной слабости. Свидетельство тому — фабрикация Лидделл-Гартом вместе с остальными легенды о народном восстании Т.Э. Лоуренса после пирровой победы Великобритании в Великой войне и ее реанимация Черчиллем в виде Управления специальных операций (УСО) после Дюнкерка.

В таких обстоятельствах, после двух войн XXI века, которые пошли не по сценарию, и краха эйфории 1990-х годов по поводу «конца истории», силы специального назначения предлагают символический мачизм, национальный ремейк Рэмбо. Для политиков привлекательность «мужественных мужчин из спецназа, вставших во весь рост против терроризма», усиленная беспилотниками, а теперь и кибервойсками, открывает возможности для стратегий разрушения, ведения превентивной войны и обезглавливания, которые призваны поднять моральный дух населения внутри страны, позволить политикам спозиционировать себя как истребителей злых террористов и обеспечить постепенно нарастающие победы в сценарии длительной войны, в котором иначе не было бы очевидных доказательств прогресса или, — как в случае со смертью Усамы бен Ладена, — политического прикрытия для начала сокращения численности войск в Афганистане. [40] Однако, в то время, как общая польза сил специального назначения для военных организаций в целом сомнительна, их стратегическое влияние может быть положительно контрпродуктивным. Стратегии обезглавливания, реализуемые с помощью спецназа, воскрешают в памяти жалобу маршала де Кастеллана, высказанную в 1845 году в том ключе, что Бюжо персонифицировал свою вендетту с Абд аль-Кадиром, в результате чего Франция не вела в Алжире войну, а вместо этого устраивала охоту на людей. Галюла предупреждал — в кои-то веки правильно — что французские операции по обезглавливанию руководства ФНО, проводимые в этой стране спустя столетие, были контрпродуктивными, поскольку они сужáли политические возможности, еще больше радикализировали повстанцев и, подобно военным диктаторам Южного конуса Америки в