Противоповстанчество - Дуглас Порч

1960-1980-е годы, сводили сложные социально-экономические, расовые, религиозные и политические предпосылки для диалога, протеста и сопротивления к простому списку плохих парней, устранение которых восстановит общественную гармонию. В том, насколько хорошо это работает, можно было убедиться, когда американские военные повторили этот спорный стратегический подход к стабилизации Ирака в 2003 году с помощью широко разрекламированной колоды игральных карт с именами высших баасистских лидеров, которые должны были быть убиты или захвачены. Одна из опасностей здесь заключается в том, что, как и во времена «Вспомогательной дивизии», насилие, практикуемое в качестве командного вида спорта, несет в себе риск нейтрализации у его участника любого чувства социальной и личной ответственности, которое может повлиять на успех всей миссии. [41] В борьбе с повстанцами в Афганистане с самого начала доминировали беспилотные летательные аппараты и спецназовские задачи «убить/захватить», которые, по словам Томаса Джонсона, характеризуются «культурно непонятным поведением, неоправданно агрессивной и жестокой тактикой и рядом трагических случаев “сопутствующего ущерба”», что привело к отчуждению населения по обе стороны линии Дюранда и спровоцировало квази-войну с Пакистаном. [42] Это основная причина, по которой региональные командующие и послы с содроганием относятся к институциональному и политическому расширению прав и возможностей ковбоев из спецназа, вторгающихся на их территорию для проведения потенциально катастрофических с политической точки зрения операций. [43]

Вместо инструментов стратегического успеха, удары с помощью беспилотников и специальные операции служат индикатором стратегических промахов — провала дипломатии, отсутствия рычагов влияния на союзника, череды неэффективных обычных или противоповстанческих операций, свидетельства неприкосновенности вражеских убежищ или наличия особенно мощной инфраструктуры и руководящих кадров повстанцев, опирающихся на обширную базу народной поддержки. Зачастую они приводят к политическим последствиям, когда несвоевременные стратегические итоги специальных мероприятий намного превосходят их эфемерные тактические достижения. Более того, военнослужащие спецназа используют героический образ, позволяющий странам греться в отражающемся сиянии льстивой мужественности, которая в сочетании с секретностью, окружающей их действия, препятствует подотчетности и еще больше подрывает гражданский контроль над вооруженными силами США, все более и более отдаляющимися от общественной жизни.

Такое положение дел чревато тем, что военные получают слишком большое влияние на политику. [44] Роберт Каплан, еще один «реакционный популист», страдающий манией лоуренсовского романтизма, восхваляет помощь в обеспечении безопасности, оказываемую новым поколением «имперских воинов» из спецназа, вооруженных «боевым евангелизмом Юга», и отправляющихся в «страну индейцев» для обучения противоповстанческим навыкам местных армий в качестве мультипликатора силы. Но Каплан не замечает, что эти люди, обученные американцами, часто имеют свои собственные политические, экономические или религиозные планы и могут просто угнетать свой собственный народ или своих соседей. [45] Но реальность остается такова, что в противоповстанческих войнах, как отмечает Майкл Хастингс, противоповстанцы, — без разницы, побеждая или проигрывая, — в конечном итоге чувствуют себя преданными гражданским обществом:

Военная культура по своей природе была авторитарной, и именно в ней они чувствовали себя наиболее комфортно. Даже если, будучи операторами спецназа, они противились ее жесткости, они все равно чувствовали себя более уютно среди своих братьев внутри, чем снаружи. На самом деле в спецназе элемент обособленности, изолированное чувство превосходства были еще сильнее. Они могли делать то, что не могли делать другие, и делали это. Хорошо это или плохо — если такова была задача, то это было допустимо. Если это было за нас против них, то это было изначально правильно. Если это происходило на арене, то это было возвышенно. Что было недопустимо, так это нарушать доверие или то, что они считали доверием, — отбиваться от стаи. Десятилетие войны закалило эти чувства, породив почти непреодолимую границу между ними и остальным обществом. Средства массовой информации не воспроизводили этот романтический образ воинов, но сами мужчины очень дорожили им. Они были готовы защищать друг друга, и умирать друг за друга. Это была ценность, которой они дорожили. И если ты не был частью команды, твои мотивы сразу же вызывали подозрения — нечистые, как мотивы политиков или дипломатов. Ими двигали не те базовые причины, которые двигали другими — деньги и власть, — так они говорили себе. Они жаждали чистых отношений — такую любовь можно было найти только в мире, который они видели отражением себя. [46]

Как и в «Центурионах» Жана Лартеги, солдаты «малых» войн могут стать недовольной и оторванной от корней, превозносящей саму себя группой людей, отчужденной как от своей родины, которую они считают неблагодарной и пришедшей в упадок, так и от военной организации, которую они считают бюрократической и безразличной.

Все проблемы и вопросы, проанализированные в данном исследовании, подчеркивают необходимость того, чтобы историки, а также те, кто вырабатывает политику, были озабочены сутью современного конфликта и продолжали устанавливать фактические данные, чтобы в качестве великой стратегической формулы для будущего не предлагались мифологизированные, корыстные версии прошлого. Утверждения об успехе противоповстанчества, основанные на некачественных исследованиях и недобросовестном и выборочном анализе его практических случаев, являются не только исторической ошибкой. Подобное злоупотребление прошлым как основой для профессиональных и институциональных императивов может приводить к гибели людей, потому что этими императивами нельзя донести, что каждое повстанческое движение — это событие, продиктованное обстоятельствами, в котором доктрина, операции и тактика должны поддерживать жизнеспособную политику и стратегию, а не наоборот.

Я полагаю, что по целому ряду причин мы находимся на спаде последнего приступа энтузиазма по поводу противоповстанчества, начиная с того, что либеральное обоснование мирной интервенции становится все менее привлекательным для западного населения, — если только не по той причине, что кампании в Ираке и Афганистане стóили слишком много жизней, денег и времени в условиях глобального финансового кризиса. Во втором десятилетии нового века сопротивление западной современности по модели дискредитировавшего себя триумфалистского тезиса Фукуямы становится все более фанатизированным и глобализованным, менее «случайным» и, следовательно, более мощным. Исторически сложилось так, что противоповстанчество добивается успеха, по крайней мере временного, разрушая и фрагментируя общества, а не скрепляя их, что скорее противоречит провозглашенной цели современного вмешательства — государственному строительству. Кампании по борьбе с повстанцами, проводимые сторонними лицами, часто терпят неудачу, поскольку они создают бреши в легитимности, которыми пользуются повстанцы. Некоторые утверждают, что увеличение внимания со стороны СМИ и неправительственных организаций делает сегодня принудительное противоповстанчество, практиковавшееся в прошлом, более трудным для осуществления. [47] «Нет оснований полагать, что злоупотребления в Ираке или Афганистане были хуже или случались чаще, чем, например, в Малайе, — считают два очевидца, наблюдавшими за британскими операциями в Ираке и Афганистане. — Но стандарты воспринимаются более высокими, и если во времена радиоламп и пароходов то, что происходило на театре военных действий, не оказывало непосредственного влияния на домашнюю