Противоповстанчество - Дуглас Порч

за город Алжир» Джилло Понтекорво 1966 года[283]. [19] Защита и изоляция населения от повстанцев обычно сводилась к кампаниям контртеррора, включавшим в себя интернирование без суда и следствия, пытки, депортацию, создание цунами беженцев или введение комендантского часа и концлагерей, дополненных контролем за поставками и распределением продуктов питания. Французский писатель Алексис Женни в своей новеллистической, но очень точной манере, квалифицирует успех французских противоповстанцев в Алжире в 1957 году как тактическую победу, купленную непомерными человеческими и стратегическими жертвами:

Мы оставались хозяевами опустошенного города, в котором не было людей, с которыми можно было бы поговорить; который преследовали фантомы, убитые электрическим током; города, где царили ненависть, жестокая боль и всеобщий страх. Решение, которое мы нашли, продемонстрировало этот очень узнаваемый аспект французского гения… Генералы Массю и Салан применили свои принципы в полной мере… составлять списки и анализировать ситуацию, чтобы порождать катастрофы. [20]

Такая тактика также приводила к созданию противоповстанческих сил, включавших в себя военизированную полицию, творящих самосуды поселенцев и ополчения местных полевых командиров, иногда романтизированных и узаконенных в качестве бойцов сопротивления — вроде никарагуанских «Контрас» или «пробудившихся» жителей провинции Анбар, которые представляли собой не более чем террористов в форме, спонсируемых государством. Именно поэтому применение тактики противоповстанчества часто приводило к сплочению населения против противоповстанцев и приданию законности «меньшего из двух зол» — группировкам, фанатизм или жестокость которых в противном случае могли бы привести к их маргинализации[284], как это было в Палестине, Индокитае/Вьетнаме, на Кипре, в Алжире, Адене, Ирландии (дважды) и в Афганистане. Попытки скрыть тактику по принуждению населения за фасадом информационных операций, направленных на завоевание «сердец и умов», рассчитаны на то, чтобы сместить фокус общей миссии с выгод, предоставляемых кампаниями по обеспечению стабильности и реконструкции родины, которые далеко не очевидны, на спасение и реабилитацию благодарных туземцев.

Этот периферийный фокус меняет постановку вопроса с «Что нам выгодно?» на «Каковы будут последствия для них, если мы уйдем?». Начиная с 1830-х годов, когда французские политики предложили прекратить оккупацию Алжира, изначально организованную как краткосрочная экспедиция, призывы к выводу войск неизменно наталкиваются на возражения, что отступление принесет в жертву коллаборационистов внутри страны; поможет террористам, предоставив им безопасное убежище; [21] свернет проект, находящийся на пороге победы; станет предательством по отношению к нашим погибшим и прорекламирует бесхребетность у себя дома — короче говоря, это станет ударом в спину. При этом забывают, что эта сомнительная военная идея предательства со стороны гражданских лиц возникла в XIX веке в ходе колониальных войн Франции, — а не, как принято считать, во время показаний Гинденбурга в Рейхстаге в 1919 году о причинах поражения Германии в Первой мировой войне и на страницах гитлеровской «Майн кампф». Таким образом, удар в спину со стороны равнодушного и неблагодарного гражданского населения — это идея с демократической военно-гражданской родословной, прочно укоренившаяся в традиции «малых» войн. Стандартная позиция французских солдат на заключительном этапе Алжирской войны предсказуемо заключалась в том, что в 1958–1962 годах их предали президент Шарль де Голль и французский народ. Но, как напоминал де Голль своим алжирским преторианцам, принцип L’armee pour l’armee не является национальной стратегией, так же как заговор героев не является прочной основой для революции. То, что сторонники сохранения курса в Ираке и Афганистане в последнее время представляют противоповстанчество как комплексную военно-политическую стратегию для реализации национальных целей, говорит об их собственных переживаниях по поводу поражения во Вьетнаме в 1970-х годах и поисках миссии и доктрины, которые объединили бы вооруженные силы США в отсутствие конвенциональной угрозы, как в эпоху тотальной войны.

Антропологическое обновление противоповстанчества с помощью Монтгомери Макфейт[285], Дэвида Килкаллена и сборища «антропологов, которые в мусульманском мире, не говоря уже об Ираке и Афганистане, никогда не работали в поле», и десантирующихся в эти страны, чтобы консультировать войска на передовой о том, как наладить культурный контакт с туземцами, в глазах некоторых равносильно профессиональной халатности, поскольку это больше касается выявления целей, чем понимания культуры в качестве предпосылки для применения методов завоевания «сердец и умов». Этот последний парад экспертов по культуре в зонах боевых действий — всего лишь схоластическое обновление более старой и столь же спекулятивной практики ведения «малых» войн «человеком, который знает страну» в Арабских бюро, Индийской политической службе; подхода Уильяма Слимэна, чье самопровозглашенное знание культуры позволило ему сначала придумать, а затем разгромить братство «тхаги», а также других любительских connoisseurs[286] культуры, таких как «Китаец» Гордон, Т.Э. Лоуренс и Гертруда Белл. Это также техника стратегической коммуникации, мобилизованная военными, чьи солдаты склонны в лучшем случае с подозрением, а то и с полным презрением относиться к культуре населения, которое им поручено контролировать. На самом деле, взаимная неприязнь американских войск и их афганских партнеров, вылившаяся в 2012 году в так называемое братоубийство «зеленые против синих»[287], по своему размаху, вероятно, превзошла отношения между солдатами и АРВН сорока с лишним лет назад. [22]

Несмотря на пышную риторику о «сердцах и умах» и культурной восприимчивости, население представляет собой для противоповстанца не более чем «препятствие на местности, которое можно отодвинуть в сторону, словно острые камни, корни мангровых деревьев; или, может быть, просто отмахнуться, как от комаров», — пишет Женни. [23] И правда, привычка в «малых» войнах рассматривать население как топографическое препятствие сохранилась в получивших меткое название «группах по изучению человеческого ландшафта», развернутых в Ираке и Афганистане. Эти современные версии Арабских бюро и Индийской политической службы собирают «культурные и социальные данные» с целью вмешательства в местную политику и задачей «найти, прижать и уничтожить врага», а не понять культуру и ценности коренного населения, минимизировать сопутствующий ущерб и тем самым заручиться поддержкой людей. [24]

Для многих имеющих к этому отношение личностей и институтов противоповстанчество предлагает доктрину эскапизма — бегство от демократического гражданского контроля, даже от современности, в анахроничное, романтизированное, ориенталистское вѝдение, которое проецирует квинтэссенцию западных ценностей и западных предрассудков на незападные общества. Такие стратегические цели, как экспорт свободы и демократии за рубеж, в лучшем случае являются расплывчатыми, а то и полностью дестабилизирующими политическими рецептами, вокруг которых можно перестроить общество как дома, так и в стране повстанцев. Хорошая новость для «коиндинистов» заключается в том, что повстанцы тоже часто питают свои собственные иллюзии относительно революционного потенциала какого-либо социального класса, религиозной или этнической группы. Повстанчество редко отождествляется с бедностью; более того, чаще всего повстанцы борются за богатые ресурсами регионы — опиум, кока, золото, алмазы, нефть, — а это значит,