Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

выставку как интересный аттракцион и погружение в мир графики и живописи («внезапно чем-то напоминающие довоенного Юрия Пименова, хотя и не такие отточенные») середины прошлого века, хотя точнее было бы говорить о довольно наглой и бесстыдной эстетизации самой, может быть, паскудной формы тоталитарной пропаганды — все эти империалисты с носом-бомбой, стиляги, вырастающие из поганочной грибницы, врачи-вредители (знаменитая маска доктора-айболита, слетающая с жидовской морды сионистского диверсанта — это они, голубчики) и прочее — ну, странно относиться к этому только как к художественным экспериментам знаменитых правдистов, и конструирование из этой мерзости такого же «просто» выставочного пространства, как если бы в Манеже выставлялся Ван Гог — не меньший удар по памяти о терроре, чем снятие табличек или закрытие гулаговского музея. Что сделает наша юная кукрыниксовка с наследием Цветаева, Щукина и Антоновой (как бы ни звучало это перечисление) — ну, скажем так, есть повод для скепсиса.

Для оптимизма поводы при этом тоже есть. Елизавету Лихачеву протестная интеллигенция (коллективная Анна Наринская) провожает аплодисментами — а встречала ведь настороженно, едва ли не как гонительницу. Работала в ФМС, начинала вообще в «Идущих вместе», выселяла из Дома Мельникова внучку великого архитектора Екатерину Каринскую, ну и вообще, замена уже в военное время прежнего директора Марины Лошак, которая символизировала «интернационализацию музейной работы» (а еще родила иноагента Анну Монгайт), выглядело как элемент закручивания гаек уже и в музейном деле. Но всегда же так — вроде бы и зачистили всех, все законопатили, и внутри периметра остались как будто только благонадежные люди. А не бывает так, чтобы все были одинаково благонадежны — Маргариту Симоньян возьмем за единицу, пусть все другие колеблются в пределах от 0,00001 до 0,9 Симоньянов, но обязательно кто-нибудь выйдет на нулевое или даже на отрицательное значение, и за неполные два года этакой анти-Маргаритой в государственной культуре как раз и стала бывшая охранительница Лихачева — все ее публичные высказывания начиная со знаменитого «Сталина Микки Мауса» создают впечатляющий образ диссидента внутри системы, и можно быть уверенным, что, отторгнув этого диссидента, системе предстоит ждать, пока какой-нибудь очередной неожиданный персонаж встанет с места на совещании и скажет — «Я, конечно, все понимаю, но». Как ни конопать все щели, протестный потенциал внутри никуда не денется.

И еще: понятно, что Елизавета Лихачева именно как ценный и уникальный профессионал музейного дела могла, понимая свою незаменимость, позволять себе публично и непублично больше, чем какой-нибудь государственный болванчик депутатского типа, которого легко заменить вообще без труда. В любой диктатуре, даже в советской сталинской, бывают такие люди, про которых система понимает, что без них не обойтись, позволяя им в связи с этим больше, чем обычному человеку. В путинской системе Лихачева бесспорно относилась к таким людям, а дальше — уже что-то необычное, идеологическая составляющая, вопреки логике, оказывается для государства важнее незаменимости и профессионализма. Есть байка про Петра Капицу, остановившего в физической науке кампанию по приведению ее к чистому марксизму, как у Лысенко в генетике — якобы академик спросил у Сталина, уверен ли тот, что идеологически правильные ученые сумеют сделать бомбу, и вопрос был снят навсегда. Путинская система на этот вопрос отвечает уверенно и совсем не так, как можно было ожидать (причем даже и в физике — вспомните, кто у Путина руководит Курчатовским институтом). Значит — тоже повод для оптимизма. Поувольняют всех Лихачевых и останутся с певцом Шаманом — ну и не жалко.

20 января 2020

Америка рейгановская, клинтиствудовская, солженицынская — как герой боевика в финальной сцене, идет на камеру, выбираясь навстречу нам из пожаров, дымов и руин. Сейчас будут титры (продюсер — Илон Маск), а дальше сиквел, наверняка провальный, но пока-то можно и выдохнуть и, если настроение позволяет, смахнуть слезу, и нет, это не метафора, иллюстрирующая сложный политический или исторический сюжет, а чистое кино, пусть и не снятое на привычную пленку или на что там теперь снимают, а реализованное в жизни — которой живет зритель, которой живет мир. Немного неуклюжая развязка, приносящая удовлетворение прежде всего потому, что запутанный сюжет был слишком невыносимым и казался не оставляющим выбора, и даже то, что выбор в итоге был сделан, пусть и не нами, кажется теперь чудом, одинаково вдохновляющим применительно к будущему и утешающим по поводу того, что было сделано не так или не сделано вовсе в прошлом.

Две крайне неприятные утечки на украинскую тему — что Блинкен, когда был возможен мир, требовал воевать не останавливаясь, и что Байден не обещал победы (зато «сохранил единство Запада и не допустил прямой войны с Москвой» — вот уж удача) — уточняют роль Америки в событиях последних трех лет до самой ужасной, заслуживающей проклятий, но и обнадеживают в том смысле, что уж от такого дна оттолкнуться пожалуй что и не страшно вне зависимости от того, что ждет на поверхности. Робкая пока замена MAGA на MEGA, где Е — Европа, — пусть она заставляет нервничать тех еврокомсомольцев, чья привычная система координат разрушается теперь в танце под YMCA, и если им нечего этому противопоставить кроме путинской риторики про иностранное вмешательство — это ведь само по себе демонстрирует их реальный политический, да и человеческий уровень; к стабильности, которую можно сотрясти одним твитом, вопросов больше, чем даже к диктатурам, но и сам разговор о мировых делах, если его теперь получается вести в несерьезном жанре «обзоров блогосферы», перестает иметь значение. «Аналена Бербок отказалась фотографироваться с Шольцем», — как будто у Хармса была об этом пьеса, а если не было, то и не надо.

Применительно к российским судьбам американские перемены помимо хоть и ослабших за последние недели, но все же ненулевых надежд на прекращение украинской войны располагают к как будто тревожным ожиданиям по поводу общего языка, который Трамп обязательно найдет с Путиным, что повлечет за собой как можно более долгое сохранение существующего в России режима — как будто ужас, но чтобы всерьез бояться, нужно (было), по крайней мере, верить, что уходящая американская администрация как-то грозила устойчивости путинской власти или хотя бы всерьез хотела, чтобы Путин пал. А если без этих иллюзий — в худшем случае все останется как при Байдене, но так ли это вероятно? В первый свой срок Трамп был ограничен почти всеобщими подозрениями в лояльности Москве, сейчас с этим попроще, и так ли ужасна сама возможность общего языка с Путиным, который и в сравнении с собой пять лет