Добейте выживших. Истоки и смысл русского трампизма - Олег Владимирович Кашин

Но повторим, это касается политически мотивированного и ни на что не влияющего меньшинства, а у общества впереди — годы вынужденного согласия с существующим положением вещей. Накопленный исторический опыт, даже постсоветский (о советском не говорим), весь построен на выборе между плохим и очень плохим, альтернативой которому всегда оказывается утопия, на практике еще более омерзительная и даже кровавая. Накануне нынешней войны было сказано: «Мир, который возможен сейчас, мир, который есть альтернатива войне, по состоянию на конец января 2022 года может быть описан единственным образом: чтобы все было как сейчас. Чтобы Крым наш, все танки — по российскую сторону границы, Донецк и Луганск — непризнанные пророссийские анклавы, в Киеве Зеленский, в Москве Путин, никто никого не трогает, а Патрушев время от времени видится с Салливаном и приходит к пониманию по широкому кругу вопросов. Угрозы, которые мы увидели и почувствовали в эти суровые дни, располагают к тому, чтобы дорожить тем немногим, что имеется в наличии», — но кто тогда был готов согласиться с этой (наверное, действительно неприятной) формулой? Мечта о Киеве за три дня уже неслась на всех парах навстречу мечте о границах 1991 года. Встретились, провели вместе три года, но кто остался доволен?

В какой-то момент, тоже в межвоенные времена, в спорах о Крыме популярность приобрел прибалтийский пример — Запад ведь никогда не признавал советскими Литву, Латвию и Эстонию, но и войной за них на Советы не шел, как-то научились балансировать, и при Брежневе даже в Таллинне и Риге действовал упрощенный, безвизовый режим посещения для интуристов, которые с удовольствием туда приезжали, не опасаясь, что на родине их объявят соучастниками советской оккупации. Если развивать эту историческую параллель, давайте представим себе, что каким-то чудом три балтийские страны вернули себе независимость, скажем, после смерти Сталина, то есть советская история республик была бы ограничена неполными десятью годами. Вышло бы из лесу антисоветское сопротивление, ну и пришлось бы смотреть друг другу в глаза им, вышедшим из лесу, и тем, кто десять лет учился по советским учебникам, сидел на партсобраниях, вступал в комсомол и в пионеры. Наверное, были бы трения, возможно, даже кровавые. А вот в 1991 году, если не брать советские (то есть зашедшие извне) танковые и омоновские конвульсии, все как-то обошлось, и бывшие антисоветчики почему-то не стали вгрызаться в горло советским литовцам и латышам. Магия? Буквально. Второе поколение, выросшее в оккупации — это не только дети коллаборантов, но и внуки первых жертв оккупации, ну и в зависимости от политического контекста оказывается несложно решить, кем себя ощущает большинство; во втором поколении реальных поводов для мести уже нет. Но кто решится сейчас сказать, что оптимальное поведение для Украины в связи с потерянными территориями — выждать лет хотя бы сорок, а потом возвращаться к разговору.

29 января 2025

«Медуза» анонсирует гуманитарную катастрофу — по сведениям издания, решение Дональда Трампа о сворачивании иностранных проектов USAID повлечет за собой срыв терапии для 21 миллиона ВИЧ-инфицированных, голод для 15 миллионов жителей Афганистана и для 25 миллионов в Судане, а также проблемы с разминированием, образованием и восстановлением инфраструктуры на Украине. О мрачном будущем русскоязычных эмигрантских СМИ в материале «Медузы» ничего не написано, но есть подозрение, что если бы им сейчас не грозило прекращение американской помощи, то и об афганских и суданских голодающих «Медуза» писать бы не стала. О том, насколько болезненной для наших медиа и активистов в изгнании станет объявленная Трампом грантовая пауза, можно судить по соцсетям, причем еще неизвестно, что убедительнее и нагляднее — скорбь потенциальных жертв секвестра или злорадство тех, кто свою войну с грантососами начал задолго до Трампа (как, например, Юлия Латынина).

Драматизм ситуации, впрочем, кажется вымученным. По поводу проектов, связанных со спасением жизней, госсекретарь Рубио уже уточнил, что их сворачивать не будут, то есть голодающие могут выдохнуть, а что касается русских медиа, правозащитников и политиков — даже если их действительно сейчас бросит Америка, всерьез ждать какой-то катастрофы трудно, в конце концов, перед нами люди, уже успешно прошедшие стресс-тест 2022 года и сумевшие (кто не сумел — те просто забыты) на ходу перестроить свои экономические модели так, чтобы оставаться на плаву в течение целых трех лет. Что не убивает, то делает сильнее, и, скорее всего, Юлия Латынина останется разочарована — кто-то найдет государственные деньги в Европе, кто-то перенастроит свой бюджет на донатную систему, кто-то убедит американцев, что спасает чьи-то жизни, кто-то пересидит заморозку и дождется, пока Америка снова начнет помогать (возможно, как шутят недоброжелатели, уже с новыми идеологическими требованиями — и тогда придется писать о том, что в мире только два гендера, и что глобальное потепление никому не угрожает).

Пусть все выживут, конечно, и рыть другому яму, даже мысленно — занятие неблагородное. Кто вывозит беженцев, помогает больным, спасает геев на Кавказе, содержит приюты для животных — пусть дрогнет рука у госсекретаря Рубио, когда он станет подписывать им урезание финансирования. Ну и журналистам и активистам пусть тоже не урезает, конечно, пусть они выживут. На самом деле это ведь и есть единственная неабстрактная задача существования всех медийных и политических эмигрантских площадок — чтобы какое-то количество конкретных людей смогло выжить и существовать в изгнании, и не имеет значения, какие цели формулируются в грантовых заявках и в неформальных договоренностях. За три года сложилась понятная и в какой-то мере даже честная система гуманитарного велфэра, позволяющая не пропасть многим хорошим людям, и имеют ли вообще значение слова, которыми оформлена эта система?

Журналистов и активистов, которые бы начали свою карьеру в эмиграции, единицы. Пока, по крайней мере, типичен человек, который стартовал еще в России, в довоенные вегетарианские времена — ну и несложно реконструировать, какими амбициями и устремлениями можно было руководствоваться в те времена. Рассказывать правду, делать мир лучше, защищать жертв несправедливостей, да даже и бороться за власть, если ты политический активист — понятная система координат, понятные направления развития. И понятно также, что в эмиграции те амбиции и устремления оказываются нереализуемы. Они, конечно, подменяются эрзацами, и при желании, чуть зажмурившись, можно относиться к своей деятельности тут так же, как ты относился к своей деятельности там — все как будто примерно такое же, только вместо муниципальных выборов какая-нибудь антипутинская конференция, а вместо газеты, реально нервировавшей чиновников — заблокированный в России