Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Они хотели помочь.

Серебряные фигуры метнулись к реке, начали метаться над водой — хаотично, отчаянно, словно разгоняли невидимый воздух, раздвигали саму ткань этого мира. Они проносились туда-сюда над чёрной поверхностью, оставляя за собой мерцающий след.

И там, где души проплывали, проявлялся мост.

На мгновение — едва заметный, призрачный, он вспыхивал серебром, застывал на секунду, потом таял. Но когда следующая душа проносилась по тому же пути, он проявлялся снова — чуть ярче, чуть плотнее.

Снова и снова души проплывали над рекой, и с каждым их движением мост становился реальнее — сначала контур, потом очертания камней, потом твёрдая поверхность, мерцающая серебром.

Словно они ткали его из самой сути царства мёртвых, из памяти о том, что когда-то здесь был путь.

Последняя душа пронеслась к противоположному берегу, и мост засветился целиком — шаткий, полупрозрачный, но твёрдый.

Достаточно твёрдый, чтобы выдержать живую.

Я глубоко вдохнула, сжала улавливатель крепче шагнула на первый камень и мир взорвался светом: тёплым, живым, он разлился вокруг ослепительной волной, и я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от яркости.

Камень под ногами исчез. Вместо него — что-то мягкое, тёплое. Дерево?

Когда открыла глаза, моста не было. А я стояла в доме.

***

Стены из светлого дерева, окна распахнуты настежь, солнечный свет льётся внутрь золотыми потоками, играет на полу и мебели. Запах хлеба — свежего, только что из печи — смешивается с ароматом трав: мяты, лаванды, ромашки, которые сушатся в связках под потолком.

Я замерла, и дыхание перехватило.

Нет. Этого не может быть...

— Верена! — голос из глубины дома, такой знакомый, такой любимый, он ударил по сердцу сильнее любого оружия. — Верена, где ты ходишь, непоседа? Иди сюда, руки вымой!

Мама? Живая?

Из кухни вышла женщина — тёмные волосы, собранные в косу, несколько прядей выбились, падали на лицо. Голубые глаза, тёплые, полные той самой нежности, которую я помнила из детства. Простое платье, передник испачкан мукой, в руках полотенце.

Она улыбалась и шла прямо ко мне.

Я хотела что-то сказать, спросить, как она здесь, почему, но слова застряли в горле, и вместо них вырвался только всхлип.

Мать подошла ближе, нахмурилась, присела на корточки передо мной, и взяла меня за плечи.

— Господи, Верена, что случилось? — Она заглянула мне в глаза. — Ты напугана. Тебя кто-то обидел? Мальчишки из соседнего дома опять дразнились?

Я растерянно моргнула, и только сейчас поняла — она смотрит на меня сверху вниз.

Я посмотрела на свои руки.

Маленькие, детские. Пальцы тонкие, короткие, ладони крошечные. На руке — никакой метки, никаких шрамов, никаких следов десяти тысяч лет боли.

Чистая кожа ребёнка.

Сердце ухнуло вниз.

Нет.

Я резко отшатнулась от матери, и взгляд метнулся по комнате отчаянно, ища хоть что-то знакомое, хоть что-то, что объяснит происходящее.

На стене висело зеркало — старое, в деревянной раме, потрескавшееся по краям.

Я подбежала к нему, встала на цыпочки и замерла.

На меня смотрела девочка.

Семь лет. Может, восемь. Белые волосы, растрёпанные, падали на плечи. Широко распахнутые голубые глаза, полные вопросов. Круглое лицо, щёки розовые, губы дрожат. Простое платьице, испачканное землёй, босые ноги.

Ребёнок.

Я, но не я.

Я подняла руку к зеркалу, коснулась стекла дрожащими пальцами, и отражение повторило движение — та же маленькая рука, те же короткие пальцы.

— Что... — голос вышел высоким, детским, он не принадлежал мне, но исходил из моего горла. — Что происходит...

— Верена, милая, — мать подошла сзади, положила руки на мои плечи, и я видела её отражение в зеркале — она стояла над малышкой, глядела с беспокойством. — Ты так странно себя ведёшь сегодня. У тебя жар? Дай-ка проверю.

Она приложила ладонь к моему лбу, и прикосновение было тёплым, живым, осязаемым.

Я попыталась отстраниться, но она уже схватила меня за руку — крепко, но нежно, как хватают расшалившихся детей, — и потащила к столу.

— Садись, — скомандовала она мягко, усаживая меня на стул. — Сейчас умою тебя, и поешь. Небось голодна как стая волков.

Она взяла полотенце, смочила конец в миске с водой, и прежде чем я успела что-то сказать, принялась вытирать мне лицо — методично, тщательно, как делают матери с маленькими детьми, которые не умеют за собой следить.

— Ну и грязнуля, — причитала она, вытирая щёки, нос, подбородок. — Где ты так измазалась? Опять в саду копалась? Сколько раз говорить — травы собирать нужно аккуратно, а не рыться в земле как поросёнок.

Я сидела неподвижно, и мир плыл перед глазами.

Это не может быть правдой.

Мать закончила умывать меня, отбросила полотенце, взяла за подбородок и повернула голову к себе, внимательно осматривая.

— Вот так лучше, — кивнула она удовлетворённо. — Теперь ешь. Я испекла твой любимый пирог.

Она поставила передо мной тарелку — на ней лежал кусок пирога, золотистый, ещё тёплый, от которго шёл сладкий аромат корицы и печёных яблок.

Точно, мой любимый. Но я об этом давно забыла.

Я смотрела на пирог, и глаза увлажнились.

Мама облокотилась на стол, подперла подбородок рукой и улыбнулась той самой улыбкой — нежной, любящей, безусловной от которой сердце стало разваливаться на части.

— Ешь, доченька, — повторила она. — Не грусти. Что бы ни случилось, мама всё исправит.

Я взяла вилку — пальцы едва удерживали её, — отрезала кусок пирога, поднесла ко рту.

Вкус тут же взорвался на языке непрошенной памятью: сладкий, тёплый, такой знакомым. Именно таким, каким я помнила из детства. Тем самым вкусом, что ни разу не смогли повторить великие повара Подгорья. Сколько бы я ни просила.

Я жевала медленно, и слёзы падали в тарелку, смешивались с крошками.

Мать встала, обошла стол, обняла меня сзади — крепко, тепло, её подбородок лёг на мою макушку.

— Тише, милая, — шептала она, покачивая из стороны в сторону. — Всё хорошо. Мама здесь. Мама никуда не уйдёт.

Что-то внутри меня сломалось окончательно.

Я развернулась резко, обхватила её руками — маленькими, детскими, но с отчаянной силой, — вцепилась в её платье, уткнулась лицом в живот и зарыдала в голос.

— Прости! — слова вырывались бессвязно, захлёбываясь рыданиями. — Прости, мама, прости! Я не знала! Я была глупой, я была ребёнком, я не понимала!

Мать прижала меня крепче, гладила по голове, по спине, и голос её был таким мягким, успокаивающим.

— Тише, милая, тише. О