Двор Ядовитых Сердец - Элис Нокс

Я глядела на него — на лицо молодое, полное жизни и заботы, на глаза, глядевшие на меня так, будто я была центром его мира.

На сына.

Моего сына.

Того, кого убили в моей утробе, когда близнецы разорвали меня на части в покоях Дориана.

Того, кто никогда не родился.

Влага, которой я думала уже не осталось, хлынула сама — горячая, неудержимая, она полилась по щекам потоками, и я не могла её остановить.

— Матушка! — юноша вскочил на ноги, схватил меня за плечи, и в его словах зазвучала паника. — Что случилось?! Ты плачешь! Тебе больно?! Где?!

Он оглянулся через плечо, к двери, повысив тон.

— Сейчас, я позову отца, он...

— Отца? — слово вырвалось хрипло, надломлено, сквозь рыдания.

Юноша кивнул быстро, и белые волосы упали на лоб.

— Да! Он в мастерской, чинит крышу амбара. Сейчас приведу!

Он развернулся, побежал к двери, распахнул её настежь, и крикнул в сторону леса:

— Отец! Отец, иди скорее! С матушкой что-то не так!

Я слышала ответный крик — далёкий, обеспокоенный, мужской, знакомый, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее.

Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся.

И в дверь вошёл он.

Время остановилось.

Морикай.

Высокий, широкоплечий, мощный, каким я помнила его. Чёрные крылья сложены за спиной, перья блестели на солнце. Волосы — тёмные, почти чёрные, — растрёпаны ветром и работой, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. На нём была простая рубашка, расстёгнутая у горла, рукава закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, на руках — следы работы, пыль от дерева, мозоли на ладонях.

Серебряные глаза — те самые, которые я видела последний раз десять тысяч лет назад перед тем, как он превратился в камень, — устремились на меня с беспокойством, с любовью, с той нежностью, которую я думала забыла.

— Верена? — знакомый, любимый тон обволок меня теплом. — Что случилось?

Он пересёк комнату тремя быстрыми шагами, опустился на колени передо мной — так же, как наш сын секунду назад, — и взял моё лицо в ладони.

Большие пальцы смахнули влагу с щёк, и прикосновение было нежным, от которого я закрыла глаза, и меня захлестнула новая волна рыданий.

— Любимая, — выдохнул он дрожащим шёпотом. — Скажи мне. Что болит? Где?

Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену капель.

Лицо, которое любила больше жизни. Глаза, в которых тонула. Руки, державшие меня так, будто я была самым драгоценным, что у него было.

— Ты... — срыв, и я не могла продолжить.

Морикай нахмурился, обернулся к сыну, стоявшему рядом с растерянным и испуганным видом.

— Эйрон, принеси воды. И ромашку.

Эйрон.

Имя пронзило.

Я назвала бы его так. Если бы он родился. Если бы прожил.

Юноша кивнул быстро и побежал к очагу, где висела фляга с водой.

Морикай повернулся обратно ко мне, обнял за плечи, притянул к себе, и я уткнулась лицом в его грудь, в тёплую рубашку, пахнувшую деревом и ветром, и его запахом — тем самым, который я помнила десять тысяч лет.

— Тише, — шептал он, гладя по спине, по волосам. — Тише, любимая. Всё хорошо. Я здесь. Мы оба здесь.

Эйрон вернулся с кружкой воды, присел рядом, протянул мне.

— Выпей, мам, — сказал он тихо, и в словах была забота, разрывавшая душу на части. — Тебе станет легче.

Я взяла кружку дрожащими руками, сделала глоток. Вода была холодной, чистой, она обожгла горло, но помогла немного успокоиться.

Морикай слегка отпустил меня, устремил взгляд в мои глаза, и на лице читалось беспокойство.

— Кошмар? — спросил он тихо. — Опять привиделось что-то плохое?

Я кивнула, не в силах говорить.

Он вздохнул, поцеловал меня в лоб — долго, нежно, — потом обнял снова.

— Всё позади, — едва слышно. — Мы в безопасности. Здесь, в горах, нас никто не найдёт. Инквизиция далеко. Дворам Подгорья мы больше не интересны. Войны закончились. Мы вместе. Все трое.

Эйрон положил руку на моё плечо, осторожно сжал.

— Мам, может, тебе отдохнуть? Сегодня я приготовлю ужин. Ты слишком много работаешь.

Я посмотрела на него сквозь пелену влаги, и он улыбнулся — светло и добро.

— Знаешь, — продолжил он задумчиво, — я тут подумал... может, мне пойти учиться к целителям? В деревню за горой. Ты же говорила, что когда-то мечтала лечить людей. Я бы хотел... продолжить твою мечту. Что скажешь?

Он хотел стать целителем как я. Мечта, отнятая у меня, когда назвали ведьмой. Мечта, унаследованная им, если бы он жил.

Я устремила на него взгляд, и что-то внутри ломалось окончательно, рассыпалось в пыль.

— Я... — дрожь в словах. — Я бы хотела этого. Очень.

Эйрон просиял.

— Тогда решено! Завтра схожу и поговорю со старым Бенедиктом. Он согласится взять меня в ученики, я уверен!

Он встал, поцеловал меня в макушку — естественно, привычно, словно делал это каждый день, — и пошёл к столу, начал разливать чай в глиняные кружки, насвистывая какую-то весёлую мелодию.

Морикай помог мне подняться из кресла, обнял за талию, и мы просто стояли так у окна, глядели на горы за стеклом, на то, как солнце золотило их вершины, на облака, плывшие медленно, будто у них была вечность впереди.

— Я люблю тебя, — выдохнул он мне на ухо, и дыхание коснулось кожи, тёплое и родное. — Каждый день благодарю богов, что ты со мной. Что мы смогли сбежать от всех войн и ужасов. Что у нас есть Эйрон.

Он улыбнулся — я чувствовала, как губы изогнулись в улыбке у моей макушки, — и руки его скользнули ниже, легли на живот бережно, словно прикасались к чему-то драгоценному и хрупкому.

— Хотя не всё ещё, — продолжил он с невероятной нежностью. — Вот когда появится малышка Лира, тогда моя жизнь станет по-настоящему полной.

Лира.

Моё дыхание оборвалось на полувдохе.

Руки легли поверх его — медленно, неуверенно, будто боясь того, что обнаружат, — и под ладонями я почувствовала слабую округлость. Едва заметную. Нежную, невероятную.

Жизнь.

Внутри меня растёт новая жизнь.

— Малышка? — слово вырвалось тихо, осторожно, словно я боялась спугнуть что-то хрупкое и неуловимое.

Морикай обнял меня сильнее, и я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается за моей спиной в ровном, спокойном ритме.

— Да, любимая, — ответил он