Джинсы. Искусство обыденности - Софи Вудворд

Один из информантов-мужчин рассказал, что, купив несколько новых пар, он вскоре так поправился, что был вынужден отдать их сыну, к великой радости мальчика, которому они как раз подошли. Люди часто вспоминают такие истории из юности. Например, Пегги, которой сейчас шестьдесят, помнит, как они с подругами носили джинсы своих друзей-парней. Насколько ей известно, это не было какой-то особой модой времени – просто способом выглядеть по-другому. Джинсы являлись всего лишь повседневной одеждой. Выходя куда-то, девушки из компании Пегги надевали юбки, так что они не воспринимали деним как явный вызов гендерным нормам или женственности. Скорее, как и в ряде эпизодов, описанных в предыдущей главе, так выражалось стремление отвергнуть навязанные родителями представления о должном. Чаще всего оно проявлялось как отказ от «девчачьей» или «женственной» одежды, которую матери подбирали для дочерей. Примером служит Радка, молодая чешка, проживавшая летом на улице в совместно арендованном доме, чтобы подкопить денег на учебу. Девушку воспитывала бабушка (родители развелись), заставлявшая носить внучку очень «девчачью» одежду. Теперь Радка всегда носит мешковатые или свободные джинсы и заявляет, что терпеть не может розовый цвет. Нередко подобная борьба продолжается даже после того, как дети покидают родительский дом. Вудворд анализировала современное явление, когда женщины носят джинсы своих парней как способ отразить в одежде отношения с другими людьми и иногда как средство, с помощью которого женщины могут осмыслять хрупкость этих отношений (Woodward 2011). В нашем исследовании мы с таким феноменом не встретились. Но очевидна преемственность между этим явлением и различными случаями передачи и совместного использования джинсов.

Создание домохозяйств

Переход из-под родительского контроля к более широкой общественной конформности выражается не только в самодисциплине, но и во все более важной роли отношений со сверстниками. В одежде, как и в других сферах, предполагаемые эксперименты подростковых лет одновременно отмечены высоким уровнем конформности. Когда Джанин куда-нибудь идет, она почти всегда сперва заходит к подруге, чтобы собраться вместе: они с подругами оценивают наряды друг друга – юбки и платья на выход. Мать все еще высказывает свое мнение, но все чаще Джанин обращается к подругам: «Они – те самые… Ведь именно они будут тебя оценивать… те, с кем ты собираешься общаться». Подруги Джанин работают в индустрии красоты, что усиливает ее доверие к их суждениям. У нее есть одна близкая подруга со схожим вкусом; о других девушка говорит как о «реально крутых»: одна одевается сдержанно, другая – «чудаковато», третья – «ретро из восьмидесятых», четвертая – «панкуха». Она описывает широкий спектр стилей, но добавляет: «Я не отношу себя ни к какой группе… У меня смешанный стиль. Поэтому сегодня могу надеть джинсы с кроссовками, а в другой день – скинни с рокерскими кедами… но джинсы всегда со мной, как бы я ни одевалась». Здесь проступает закономерность: джинсы помогают балансировать между стилем и конформностью, экспериментом и безопасностью. Это балансирование сохраняется даже тогда, когда круг сверстников расширяется и начинает включать людей, принадлежащих к таким разным субкультурам, как, например, чавы и готы: все они носят джинсы как основу, от которой можно оттолкнуться, чтобы попробовать менее привычные элементы этих групп2. Неудивительно, что высокая ориентированность на друзей и ровесников особенно характерна для подростков. Так, шестнадцатилетняя Чез живет с матерью (родители в разводе). Влияние ровесников проявляется не только в ее словах, но и в наряде, в котором она пришла на первое интервью: скинни-джинсы и угги, точь-в-точь как сейчас одевается большинство ее сверстниц.

По мере взросления круг общения подростков может становиться разнообразнее. При этом еще больше внимания уделяется созданию индивидуального стиля, который тем не менее остается вписанным в более широкую общую норму. Это видно на примере Джо и Джорджа – двух девятнадцатилетних австралийцев, снимающих дом вместе. Они сетуют, что район далек от той «тусовочной» жизни, которую им хотелось бы вести. Но все же им удается воспроизвести атмосферу непринужденного студенческого жилья, заваленного разрозненными вещами. Они учились вместе в начальной школе и вместе переехали в Англию. В Австралии они в основном носили шорты. Джо впервые надел джинсы примерно в двенадцать лет – это были широкие мешковатые штаны под рок-звезду, потому что от родителей он унаследовал любовь к рок-н-роллу. Родители носили классические прямые джинсы. Во время разговора Джо неусидчив: он подпрыгивает, вертит в руках разные предметы. У него взъерошенные кудри до плеч; сейчас он работает на стройке и одет в выцветшие запачканные синие джинсы с небольшими разрывами. У него четыре пары джинсов – черные, две пары серых и синие; «на выход» он обычно надевает более узкие джинсы-стрейч. Свой «выходной» комплект он описывает так: черные «конверсы», узкие джинсы и свободная (но не слишком) рубашка. Так он одевается последние четыре-пять лет. В центр Лондона Джо ездит, «если играет группа или намечается концерт». Одевается он в этом стиле и чтобы привлекать девушек, и чтобы просто «хорошо себя чувствовать».

Его сосед Джордж заметно выше (шесть футов шесть дюймов) и очень ощущает свой рост. Он носит джинсы прямого кроя: «Не люблю узкие джинсы. Но и слишком мешковатые не люблю». Покупать себе джинсы Джордж начал примерно в четырнадцать. Он не гнался за каким-то особым образом: «У меня не было своей тусовки. Мне не нравятся узкие джинсы, как у Джо. И мешковатые. Люблю просто прямые… Когда я был младше, мешковатые, кажется, были довольно популярны. Типа на размер больше. Но мне это не нравилось. И я не хотел носить узкие джинсы, просто не нравится, как это выглядит. Наверное, мне бы они и не пошли. Но вообще мне просто не нравится». Он тщательно избегает крайностей в одежде, как будто компенсируя свой рост. О джинсах-дудочках говорит: «Честно, на Джо они смотрятся нормально. Просто сам я не хотел бы так одеваться». При этом он называет такой вид метросексуальным, а потом отказывается от этого ярлыка. Сам себя метросексуалом он не считает, говорит, что никогда в жизни не наденет ничего розового и не хочет выглядеть человеком, который зациклен на одежде: «Мне важно, как я выгляжу, но в меру». Он хочет выглядеть так, как будто вообще не думает об одежде: «Потому что так и есть. Я не трачу уйму времени на одежду, не раздумываю над ней. Просто открываю шкаф, хватаю что-нибудь чистое… и вперед». Во многом он пытается выглядеть типичным парнем и разыгрывает эту нормативную позицию. Он как будто стремится к неприметности, которая совпадает с представлением о «естественной» маскулинности: не обсуждать одежду и не показывать, что тратит на нее хоть сколько-то времени и сил. Он явно противопоставляет свой стиль стилю Джо, который «носит повязки на голову, у него кудри, и он привлекает к себе массу внимания. Да и характер у него такой – притягивать внимание. Он не раз был на грани того, чтобы получить по шапке. Мы все время говорим ему: „Джо, остынь“. Он потом ничего не помнит. Он из тех людей, за которыми нужно приглядывать. Только не говорите ему, что я так сказал».

Этот и другие примеры показывают, как гендер определяется и частично конструируется в отношениях. Сам по себе гендер не был явным образом в фокусе нашего внимания, но по мере работы он становился все значимее, особенно как аспект отношений, например в предыдущем обсуждении связки родители— дети, когда дети социализируются на фоне жестких гендерных норм (Holland & Adkins 1996; Mann 1996), против которых они часто бунтуют, отвергая, например,