Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

нашей теме, представляет собой отдельное исследование; правда, следуя своей задаче, автор постоянно возвращается к политическому измерению проблемы и делает акцент на том, что новый концепт «религия» связан с модерным либеральным государством (то есть с определенной властной конфигурацией) и «различение религиозное/секулярное сопровождается изобретением дихотомий приватное/публичное, религия/политика и церковь/государство»[130]. Для него важно, что, с одной стороны, религия как отдельная категория есть изобретение модерного Запада (на что обратил внимание уже У. К. Смит), но, с другой, этот процесс изобретения «религии» шел параллельно с изобретением «политики»: идея отдельной политики появляется в XIII веке, но утверждается только в XVI, с появлением современного государства[131].

Впрочем, чтобы разобраться с современным представлением о религиозном, необходимо погрузиться в далекую историю и выяснять, чем была «религия» в домодерне, прежде всего в Античности, то есть что означало само это слово[132]. В античном Риме religio — это культ, культовые действия, а также клятвы и семейные ритуалы (Цицерон). У Августина речь идет об истинной религии и ложной религии, то есть о религии как богопоклонении[133]. Так, в десятой книге «О Граде Божием» читаем: «По-видимому, термин религия (religio) гораздо точнее обозначает не какое-либо вообще почитание, а именно богопочитание; поэтому наши писатели этим словом переводят греческое слово θρησκεία. Но так как по употреблению этого слова у латинян не только неученых, но и ученейших требуется соблюдать религию и в отношениях родства, свойства и других связей, то этим словом не устраняется двусмысленность, когда речь идет о почитании, подобающем божеству, и под религией требуется понимать именно то почитание, которое должно оказываться только Богу: слово это представляется неуместным образом перенесенным от обязательного уважения к связям человеческого родства» («О Граде Божием», X.1). Таким образом, отмечает Кавано, «для Августина и античного мира religio — это не особая сфера активности, отделенная от секулярной сферы»[134].

В Средневековье термин утрачивает античные значения и используется редко, обозначая — в латинском христианстве — прежде всего монашество. Характерно, что в этом узком, специальном смысле термин религиозный применительно к священству не просто указывает на один из его типов, а именно на священников-монахов, но и составляет пару с термином секулярный, указывающий на другой тип, а именно на священников, не принадлежащих к монашеским орденам и служащим «в миру». Здесь мы сталкиваемся с дихотомией религиозное/секулярное внутри самого «религиозного» Христианского мира и более того — церковного клира, и это означает, что домодерное светское/секулярное — по контрасту с модерным — не только не отделено от «религии», но, наоборот, в нее включено.

Наконец, Кавано обращается к вопросу о том, что означает «религия» (religio) у такого средневекового авторитета, как Фома Аквинский. У Фомы религия — добродетель, благочестие, благоговение/почитание, ритуалы (с указанием на то, что языческое поклонение не есть служение Богу); она связана с добродетелью справедливости[135]; является моральной, а не теологической добродетелью. «Бог соотносится с религией не как материя или объект, а как цель» (ST II — II.81.5), то есть Бог есть прямой объект веры как теологической добродетели, а объект религии — это обряды и практики (здесь мы видим след античного понимания «религии»).

Экскурс в домодерные эпохи нужен Кавано для того, чтобы выявить точки расхождения разных пониманий «религии», то есть обозначить, чем домодерное понимание (у Фомы и в Средние века вообще) отличается от модерного. Таких точек четыре, если говорить о досовременной ситуации.

(1) Религия — не универсальный род, так что христианство оказывается видом. Религия — служение Богу или богам, божественному, но в язычестве это не служение Богу — то есть ложное служение. «Для средневековых христиан религия не была универсальным феноменом: религия была местом, где универсальная истина производилась, и им было ясно, что эта истина не производится универсально»[136].

(2) Религия не была системой пропозиций или верований[137]. Религия — это добродетель, то есть диспозиция человека, которая направляет его действия к участию в жизни Бога Троицы (здесь возможно использование понятия габитус).

(3) Религия не есть «чисто внутренний импульс, действующий в человеческой душе»[138], но скорее особая дисциплина души и тела.

(4) Религия не есть «„институциональная сила“, отличная от других, нерелигиозных, или секулярных, сил»[139]. «Religio не была отдельной сферой деятельности или заботы, но пронизывала все институции и активности средневекового Христианского мира»[140]. У Фомы читаем: «Каждое дело, поскольку оно делается ради Бога, принадлежит религии — не как производимое ею, а как требуемое» (ST II–II.81.1 ad 1).

К этому следует добавить, что вплоть до начала XVII века (Ф. Суарес) религия не отождествлялась со сверхъестественным[141]. Мир христианского Средневековья представлял собой теополитическое целое, и цель религии не отличалась от цели политики (при всем разделении труда)[142].

Далее Кавано переходит собственно к теме изобретения религии на Западе.

В соответствии с четырьмя вышеуказанными пунктами, в Новое время религия понимается по контрасту с ее старым пониманием: как родовое понятие, как система пропозиций, как сущностно внутренний, приватный импульс и как то, что принципиально отлично от светских/секулярных сфер (политика, экономика и проч.). Переход к новому пониманию «религии» (или к новому концепту «религия») был постепенным. Кавано отмечает отдельные моменты, или шаги, такого перехода.

В эпоху Ренессанса у Николая Кузанского (1401–1464) речь идет об одной скрытой религии, которая относится к внутреннему человеку и внутренней мудрости. Марсилио Фичино впервые употребляет выражение христианская религия («De Christiana Religione», 1474), но у него это не доктрина, а благочестие — также внутреннее и универсальное. Представление о религии как доктрине возникает у Гийома Постеля (1544)[143], и он же говорит о религии и религиях (во множественном числе), хотя истинная религия — христианство.

В XVI веке утверждаются оппозиции внутреннее/внешнее, верования/практика, религиозное/секулярное. Питер Харрисон отмечает, что у кальвинистов религия — это прежде всего спасающее знание, то есть знание Божией воли — в контексте избрания и предопределения, однако со временем это превращается в знание объективных истин веры. Гуго Гроций говорит о фактической истине доктрины («De Veritate Religionis Christianae», начало XVII века). Таким образом, в эпоху Реформации происходит то, что можно назвать возникновением и утверждением пропозиционализма в понимании религии.

Что касается религиозного плюрализма, то, согласно Кавано, «наиболее ранняя форма плюрализации в модерном смысле — в 1590-е гг. у Ричарда Хукера с англиканской стороны и Роберта Парсонса с католической, которые писали о религиях как объективных и противостоящих доктринах»[144]. Если в 1600 году говорят о религии