ДЕЦЛ. Голос российского хип-хопа. История Кирилла Толмацкого глазами друзей и близких - Александр Толмацкий

Мы сразу поняли: мы оба – творцы. С этого дня все всегда строилось вокруг: «Слушай, у меня есть идея – я хочу, чтобы ты это спела». И я приходила, придумывала, писала свои партии. Я никогда не исполняла чужое. Мы были творческим объединением.

Сдружились мы сразу. Были симпатичны друг другу – не в романтическом смысле, а по-человечески. Кирилл быстро стал делиться личным. Да и вообще, атмосфера в студии была очень теплой. Александр Яковлевич создавал уютное пространство – для нас, творческих детей. Там всегда был холодильник с едой, душевые, диваны. Можно было остаться ночевать. Когда приезжали с гастролей или на записи, мы жили там – студия была как безопасный хип-хоп-лагерь. По-доброму, все про музыку. Никакой грязи. Семейная обстановка. Пока Александр Яковлевич решал свои дела, мы рядом что-то сочиняли. Он мог, конечно, наорать: «Кто сожрал все из холодильника?!» – но это тоже было по-семейному. Настоящее. Живое.

ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ

В 2003 году Кирилл отправился на шоу «Последний герой». Это было частью большой промокампании к выходу нового альбома и переходу к Universal. Альбом, который вышел в 2004 году, назывался Aka Le Truk. И Кирилл сам себя уже так и позиционировал – не ДеЦл, а Le Truk.

В это время Александр Толмацкий договаривался с Гришей и Асей – представителями Universal – по поводу нового контракта. Это был такой переходный этап: Кирилл еще вроде как под опекой отца, но уже начинал свой путь. D&D Music и Universal делили ответственность – один передавал, другие принимали. Саша по инерции продолжал что-то предлагать по промо, Universal подключали свои ресурсы. Кирилл оказался между – и участвовал во всем подряд. Он тогда еще соглашался на любые активности. Ходил по всем – и к Малахову, и на всякие эфиры, интервью, ТВ-шоу. Хотя, по правде, он все это сильно не любил. Это уже тогда стало для него тяжелым, почти травматичным опытом. Я была рядом на всех эфирах. Все это до сих пор висит в интернете и можно пересмотреть. Мы везде чувствовали давление, хейт, постоянную необходимость оправдываться. Почему у нас такая музыка? Почему мы так выглядим? Почему мы вообще про Бога поем, о чем говорим?

НАС НЕ ПРИНИМАЛИ. ВЗРОСЛЫЕ – ПОТОМУ ЧТО «МАЛОЛЕТКИ УЧАТ ЖИЗНИ», МОЛОДЕЖЬ – ПОТОМУ ЧТО МЫ НЕ ВПИСЫВАЛИСЬ В ИХ ШАБЛОНЫ. ДРЕДЫ, ВНЕШНИЙ ВИД – ВСЕ ВЫЗЫВАЛО ОТТОРЖЕНИЕ. ОСОБЕННО ЖЕСТКО НАС БУЛЛИЛИ СКИНХЕДЫ.

Были гастроли, где приходилось переносить площадки, ставить охрану, потому что шатали автобусы, угрожали, бросали в нас бутылки. Это все происходило не в интернете виртуально, а вживую.

Я помню одну историю. У нас концерт оказался 22 апреля – в день рождения Гитлера. Совпадение. Мы ехали в машине Кирилла, и это был кошмар. Столько скинхедов! Выйти купить воды – уже опасно. Мы, конечно, шутили тогда – возраст такой, воспринимаешь через иронию. Но по-честному – было страшно.

«Последний герой» стал переломным моментом. Люди впервые увидели в Кирилле не телевизионного подростка, а живого человека. Там, под камерами 24/7, он раскрылся – заботливый, спокойный, мудрый, с уважением к старшим. Он таким и был. Вежливым, внимательным, искренним. Взрослые всегда им очаровывались.

Помню, как в аэропорту кто-то к нему подходит: «Можно потрогать твои дреды?» Кирилл стоит уставший после концерта, регистрируется на рейс, а к нему тянутся руки. Я всегда удивлялась, где он брал терпение не повернуться и не нахамить в ответ. Потому что это и была настоящая дикость.

МЫ ИСПЫТАЛИ НА СЕБЕ ТОТ ПЕРИОД, КОГДА БЫТЬ НЕ ТАКИМ, КАК ВСЕ, – ЗНАЧИЛО БЫТЬ МИШЕНЬЮ. А КИРИЛЛ ДЕРЖАЛСЯ.

После шоу, конечно, был теплый отклик. Потому что его увидели не только молодежь, но и бабушки, и папы, и вся глубинка. «Первый канал» – значит, увидели все. И там же была прекрасная история с Николаем Дроздовым, как они сдружились. И Кирилла действительно увидели настоящего – мягкого, чувствительного, мудрого. Взрослого не по годам. Он всегда был таким. Даже в юности – душа старца.

БРЕМЯ СЛАВЫ

Мой первый духовный учитель – это Кирилл.

Сейчас я уже психолог и воспринимаю те вещи, которые с нами происходили тогда, с другого ракурса. Тогда мы просто жили.

Этот человек получал со всех сторон. И от папы. И развод родителей. И хейт от коллег. И все, что шло из тусовки. Хип-хоп-среда, которая сначала прибегала к нему с протянутой рукой, а потом плевала вслед. Кирилл никому об этом не рассказывал, но я видела, как он переживал. Он мог прокручивать одно событие внутри себя снова и снова. Болезненно. Глубоко. Тексты были его лекарством.

Представляете, человеку 17 лет, и уже тогда вся страна хотела высказаться: про его штаны, про его тексты, про его волосы.

Кирилл был другой, необычный. Из Советского Союза вдруг появился человек, как Боб Марли. Только свой. Свой для нас. Для страны, где только-только появился «Макдоналдс». А он уже учился в Швейцарии, жил с другим сознанием. Свободным. Он был про любовь, про мир, про «давайте жить вместе». Для нашей страны он был как пророк, которого не услышали, в него кидали камни.

Мне было 20, ему – 18. Мы вместе куда-то едем на гастроли, все суетятся: «А давай туда, а давай сюда!» – а он стоит спокойно. Во всем – сытость. Он никогда не хватал, не метался. Он знал свои желания. Хотел – мог побыть один на природе. Хотел – просил картинг или корабль. Или отвезти его на экскурсию в древний храм. Кирилл был всегда в контакте с собой.

Как бывает на гастролях: шутки, тачки, тусовки, шум. А Кирилл – спокойный, наблюдательный. Но при этом – предводитель. Он всегда включался, если что-то выходило за грань. Разврат, грязь, токсичность – Кирилл сразу говорил «Стоп», ничего такого не допускал. А если просто посмеяться, посидеть, что-то сочинять – вот это он любил. У нас был свой чистый «пионерский лагерь», где были свет и тепло.

Кирилл был лидером. И старшие это признавали. И Лигалайз[19], и Bad Balance, и диджеи наши – DJ LA, DJ Tonic, Shooroop. Кирилл заботился, чтобы всем было комфортно. Всем заплатили. Всем перезвонили. У всех все нормально.

Он был гиперчувствительным, очень тонким, но с крепким внутренним стержнем. Никогда не копался потом, не сидел и не смотрел эфир, не говорил: «Ой, а как я там выглядел?» – да ему было все равно. Прожито. Закрыто. Едем дальше.

Мы вообще всегда были в движении: «Давай сделаем новый трек! А давай перевернем выступление! А может, вот так попробуем?»

Он был про творчество. Всегда. До самого конца.