Ошибки мозга. Невролог рассказывает о странных изменениях человеческого сознания - Аллан Х. Роппер

Вот уже несколько лет подряд я добровольно заступаю «на вахту» в первые две недели июля и в последние две недели декабря, то есть я выхожу на работу в качестве старшего врача стационара и палаты интенсивной терапии отделения неврологии, отчасти в качестве одолжения тем, кто предпочитает не работать в дни больших праздников — на Рождество и в День независимости, — и отчасти чтобы их пристыдить. Мне это в радость, хотя в отделении в это время, как правило, много пустых коек. Чтобы компенсировать это, я призываю ординаторов принимать как можно больше новых пациентов. «Присматривайте что-нибудь интересненькое! — говорю я им. — Пройдитесь по тротуару перед Au Bon Pain. Может, заприметите кого-то, кто не может стоять вертикально».

На дворе было третье июля — третий день, как я вышел на работу. Я сменил Элиота, который теперь проводил консультации по неврологии в приемном покое. Я был несказанно рад узнать, что моим старшим ординатором будет Ханна. Она заступила на работу неделей ранее, поэтому была в курсе ситуации по большинству пациентов. Что касается остальных членов учебной группы, то я никогда заранее не знаю, кого именно поставят, пока они не появятся. Из-за ситуации с Флавио мы были вынуждены прибегнуть к помощи двух ординаторов первого года из детской больницы, которых пришлось учить пользоваться нашей кривой электронной системой, написанной на DOS еще при администрации Форда[12].

Не стоит удивляться тому, что повседневная жизнь университетской больницы мало похожа на тщательно продуманные сериалы про медиков, которые постоянно крутят в прайм-тайме по ТВ. Пациентов много, одни поступают, другие выписываются — по медицинским причинам, а не потому, что так прописано в сценарии, — в результате чего время, которое мы можем уделить каждому из них, сильно ограничено, и наше внимание несколько рассеивается. За эти две недели я часто слышал от Ханны, что, будь у нее время, она могла бы разгадать некоторые из наших самых запутанных случаев. Если бы не приходилось так много времени тратить на заполнение документов и бюрократию, возможно, у нее бы это действительно получилось.

Время — это непозволительная роскошь, и порой кажется, что наша основная работа — это просто проставлять галочки в бесконечном списке незавершенных задач.

Как я сказал одному новому ординатору: «У тебя может возникнуть чувство, будто мы без конца пытаемся высушить болото».

В то утро, как обычно, учебная группа неврологии собралась в конференц-зале на десятом этаже больницы — в тесном захламленном помещении без окон, где различные медицинские группы собираются, чтобы обсудить своих пациентов, заказать лабораторные анализы и консультации, а иногда и просто вздремнуть. Комната представляет собой этюд в грязно-белых тонах: непривлекательное, освещенное флуоресцентным светом, исключительно рабочее пространство. Столешницы с меламиновым покрытием и компьютерные станции вдоль правой стены, белые маркерные доски — на левой и длинный стол для совещаний со стульями, втиснутый между ними. На дальней стене висит плоский пятидесятидюймовый экран, на который выводятся снимки и результаты анализов. Здесь едва хватало места для нас восьмерых и еды, которую мы принесли с собой: бубликов, пончиков, кексов, слоек и кофе, которых должно было хватить для поддержания уровня сахара следующие восемь часов.

Передавая мне список пациентов, Ханна сообщила, что одного пациента, мистера Уильямса — того самого, что трижды за ночь пришлось реанимировать, — вообще не следовало к нам переводить и Елена с ним просто намучилась. У Елены, дежурившего ночью ординатора, не было ни минуты покоя, она явно измотана, и через девяносто минут заканчивалась ее максимально дозволенная по закону четырнадцатичасовая смена. За следующие полтора часа ей нужно завершить «пересменку» — занудный, продиктованный правилами ритуал, в ходе которого врач, знающий больше всего о пациентах, — единственный, кто с ними успел познакомиться и провести осмотр, — рассказывает заступающим на смену врачам всю необходимую медицинскую информацию, а затем просто уходит, зачастую против собственной воли. Если все складывается хорошо, эстафетная палочка передается без проблем и мы не сбиваемся с ритма. Иногда же кто-то оступается или чертова палочка и вовсе летит на землю. В это утро на то, чтобы пройтись по списку пациентов, у нас ушло более двух часов, и за это время нужно было успеть провести экспресс-обход, чтобы Елена могла отправиться домой и отдохнуть. «Только новости, — без конца повторял я ординаторам, — опустим погоду».

Из новых пациентов меня беспокоил один: миссис Гифтопулос, пятидесятилетняя мать троих детей. Было ли ее состояние достаточно стабильным, чтобы она могла здесь оставаться? Я так не думал. Когда мы отправились на обход, я сказал Ханне: «У нас слишком много пациентов. Это чревато».

Еще в нашем стационаре лежала миссис Ньюлин, девяностолетняя бабуля, голова у которой болела так сильно, что Элиот предложил внести ее в список террористов. Одну из палат делили два наркомана — один совсем прожженный, с гнилыми зубами (он выкинул зубную щетку, потому что она напоминала ему о жене, которая бросила его полгода назад), другой, двадцати с небольшим лет, в попытке получить опиаты так корчился в поликлинике от боли, изображая защемление седалищного нерва, что его направили к нам, и я не видел другого выхода, кроме как его принять. Позже Элиот сообщил мне, что видел этого парнишку в коридоре — он ел нарезанные фрукты из стаканчика, сидя на краешке стула. «Никаких явных признаков того, что ему больно», — доложил мне Элиот. Чтобы избавиться от этого пассажира, нам пришлось изрядно поднапрячься и даже пойти на подкуп в виде укола гидроморфона.

Стареющую рок-звезду разместили в люксе вместе с его небольшой свитой, которая включала личного тренера, ароматерапевта и телохранителя (что шло вразрез с правилами больницы). Я, в свою очередь, привел собственную свиту из ординаторов и студентов-медиков, которые по большей части никогда и не слышали об этой знаменитости, будучи рожденными намного позже выхода его последнего, ставшего золотым, альбома. В стационаре на десятом у нас лежал доктор Вандермеер с опухолью размером с лимон в лобной доле. У этого человека ушедшей эпохи была очаровательная аристократическая манера (или раздражающая привычка, в зависимости от того, как на это смотреть) никогда ничего не говорить напрямую, если это можно было выразить заумным и уклончивым оборотом речи. Когда Ханна спросила