Революция и Гражданская война в России 1917—1922 - Рой Александрович Медведев

шпионстве. Достаточно было ненормальному в психическом отношении члену трибунала Демкину заявить, что подсудимый ему известен как контрреволюционер, чтобы трибунал, не имея никаких других данных, приговаривал человека к расстрелу. <…> Расстрелы производились часто днем на глазах у всей станицы по 30–40 человек сразу, причем осужденных с издевательствами, с гиканьем, криками вели к месту расстрела. На месте расстрела осужденных раздевали догола, и все это на глазах у жителей. Над женщинами, прикрывавшими руками свою наготу, издевались и запрещали это делать… Начало восстаний было положено одним из хуторов, в который ревтрибунал в составе Марчевского, пулемета и 25 вооруженных людей выехал для того, чтобы, по образному выражению Марчевского, пройти Карфагеном по этому хутору»[546]. Далее Краснушкин описывает недостатки и злоупотребления при эвакуации района.

Грубейшие ошибки Донбюро и окружных ревкомов признавал в своем докладе Казачьему отделу ВЦИК и председатель Хоперского ревкома В. Ларин. «Донбюро во главе с Сырцовым, – писал Ларин, – пыталось через Гражданупр проводить свою политику. Во главе станичных и окружных ревкомов оно поставило элементы, наиболее пострадавшие от Краснова. В большинстве у власти оказались люди без чутья и такта по отношению к казачеству; напротив, вспоминая прежние обиды, они допускали ряд безобразий, оказывались сплошь и рядом людьми нечистоплотными, бандитски настроенными. Первая директива ЦК, составленная при участии Донбюро РКП, давала этим элементам полный простор. Поставив раз у власти людей, Гражданупр не сумел наладить дело контроля на местах, и места жили своей жизнью, проводя “своеобразную” политику по отношению к казачеству… Из благих пожеланий (ставить во главе людей, наиболее пропитанных ненавистью к казачеству и тем создать аппарат, наиболее приспособленный к политике скорейшего расказачивания) Донбюро при создавшихся условиях, при отсутствии целеустремленного, авторитетного контролирующе-направляющего центра вышла сплошная чушь. Проведение первой директивы ЦК требовало сугубой осторожности, наличия фактических сил в распоряжении ревкомов. Об осторожности говорить не приходится, тем более что разъяснения Южфронта к первой директиве давали полный простор разнузданности по отношению к казачеству, оно объявлялось как бы вне закона, и всяким экспериментам для лиц нечистоплотных открывался широкий простор. Отсутствие контроля и работников развивало бандитизм. Это одно. Проводить первую директиву, хотя бы правильно поняв ее смысл, можно было при наличии вооруженной силы, при наличии агитационного аппарата, чтобы, с одной стороны, достигнуть расслоения и, с другой, предупредить возможность вспышек на почве проведения директивы в жизнь. Вооруженная сила существовала на бумаге, ни денег, ни обмундирования, ни вооружения местным ревкомам отпущено не было, фактические силы отсутствовали. Благое пожелание Донбюро (решительная чистка Донщины) при наличии тупоумных на местах работников, прямолинейно понявших директиву, при отсутствии сил привело к обратному: из меры революционной частенько превращалась в меру контрреволюционную… Верхи Донщины и в этом вопросе (в вопросе о переселении крестьян на Дон) очутились перед свершившимся фактом; ни плана, ни подготовительной агитационной работы в переселении крестьян не было. Вселение фактически коснулось двух северных округов, наиболее уплотненных по сравнению с югом. В таком большом вопросе, как земельный, нужна как нигде осторожность. Представлять дело так, что в северную часть казачества с наделами от 4 до 10 десятин удастся вкрепить крестьянство, нельзя. Беженцы Западного края при полном содействии власти отказывались от получения земли, боясь мести. Без предварительной подготовки вселение может объединить казаков в одно сплошное контрреволюционное целое, и северное казачество вместо расслоения и объединения массы от кулачества можно, наоборот, сплотить массу под предводительством кулаков». Ларин отмечал в своем докладе, что «цели советской продовольственной политики, принципы хлебной монополии не разъяснялись, а местные продовольственные органы действовали главным образом силой». По свидетельству Ларина, предписанный директивой ЦК массовый террор принес ничтожные результаты, так как «основы кулачества, сливок в округе не осталось. Все более или менее известное съезжало, а осталась мелкая рыбешка, которую, по существу, надо было самое большее выслать из пределов округа в рабочие батальоны. Однако разъяснения Южфронта предписывали расстрелы… Нашу карающую руку в большинстве испытали только бывшие хуторские атаманы да непроглядная темнота…»[547] Ларин подробно описывает также огромные недостатки в работе ревкома и других органов власти в Хоперском округе, не подчеркивая, однако, и своей собственной ответственности за многие злоупотребления властью в округе.

Наиболее глубокий анализ недостатков в работе Донбюро, а также причин Вёшенского восстания содержится в докладе члена коллегии Наркомата по военным делам, видного деятеля партии В. А. Трифонова, назначенного весной 1919 года комиссаром Особого экспедиционного корпуса и членом РВС Южного и Кавказского фронтов. В своем докладе в ЦК РКП(б) Трифонов писал:

«Те сведения, которые мне удалось собрать… указывают на вопиюще-небрежное и преступно-легкомысленное отношение партийного Донбюро и Гражданупра к своим обязанностям. Вместо серьезной оценки положения работа названных учреждений ведется с кондачка и наскока. Взять хотя бы основное и главное – отношение к казачеству. По докладу Донбюро (т. Сырцов), основанному якобы на знании местных условий и местной обстановки, ЦК РКП выработал линию поведения. Я не буду останавливаться на результатах этого поведения – ЦК они известны, но должен сказать пару слов об аргументации этой линии, данных Донбюро. Донбюро исходило из двух соображений: 1. Очевидная контрреволюционность казачества вообще и 2. Победоносное шествие и мощь наших армий. Казаков, явных контрреволюционеров, необходимо уничтожать, тем более что Красная армия в состоянии это проделать. Такова была главная мысль Донбюро.

Огульное обвинение казаков в контрреволюционности является, конечно, плодом незрелого размышления. Бытие определяет сознание – этой истиной мы всегда руководствовались. Бытие же казаков доброй половины Донской области – всех северных и восточных округов – отнюдь не таково, чтобы неизбежно толкать их в стан контрреволюции. Земельный казачий надел этих округов в среднем 2–4 десятины. Казачьи привилегии по организации торговых и промышленных предприятий не имеют совершенно никакого значения для указанных округов, так как торговля и промышленность здесь развиты очень незначительно. Условия существования ничуть не лучше, чем в смежных губерниях – Воронежской, Тамбовской, Саратовской. Кроме того, в Донской области налицо имеется характерный и очень благоприятный для Советской России факт несправедливого распределения материальных благ между южными и северными округами. Казачий земельный надел южных округов равен в среднем 25–20 десятинам, надел северо-восточных же, как я говорил, 2–4 десятины. Казачьи права на беспошлинную торговлю, на организацию промышленных предприятий и на недра земли имеют очень крупное значение для Черкасского и других южных торгово-промышленных округов, и эти права совершенно бесполезны для казаков севера. Право на рыбную ловлю ценно опять-таки для станиц, расположенных по низовью Дона и берегу Азовского моря, и не имеет совершенно никакого значения для Медведицкого, Хоперского и других северных округов. Словом, все те казачьи преимущества и привилегии, которые создали из казаков оплот для царского самодержавия,